Философия - главная    Психология    История    Авторам и читателям    Контакты   

Философия


Поэзия описательная всегда несколько сходна с пе-
речислением примет в паспорте. Описывая черты лица
или делая обзор элементов пейзажа, она порой забыва-
ет, что люди и вещи открываются нам гораздо более в
неожиданном жесте, в случайном ракурсе, чем в анализе
их составных частей. Влюбленная Сафо испытывает
страдание и наслаждение при одном воспоминании о
походке или тембре голоса: по этим черточкам у любов-
ника создается чувство неповторимости его возлюблен-
ной. Их достаточно, чтобы она целиком предстала перед
ним. Все его существо откликается на зов одной-един-
ственной черточки. Признак связывает нас с предметом,
подчиняет нас ему. В этом подчинении наша радость.
Ничего так не увеличивает власть любимого предме-
та над душой Сафо, как его отсутствие. Она пишет:
. . . . . . . . . приходит
Нынче всё далекая мне на память
Анактория.
Девы поступь милая, блеском взоров
Озаренный лик мне дороже...
(Там же, стр. 174, 28)
Анактория отсутствует. Два ее образа поражают по-
этессу-любовницу. Вокруг нее роем вьются воспоминания.
Но поэт не регистратор образов. Лишь один или немно-
гие из них пронзают его своим жалом. Отныне эти обра-
зы— избранники. Именно они отдают поэтессе-любов-
нице существо, составляющее предмет ее желаний. Два
образа Анактории предстают перед Сафо: милая поступь
(или «вожделенная»); лицо, озаренное изменчивым сия-
нием звезд, лицо — яркое, как звезда.
Достаточно двух черт — и отсутствие подруги стано-
вится присутствием...
Иной раз зов отсутствующей странно и таинственно
звучит в ночи. В ночном безмолвии, когда уходит осяза-
емая реальность, когда тело и душа, покоясь на одино-
ком ложе, отягчены сожалениями и желаниями, тогда
приближается в незримых волнах, разыскивая свой путь
к сердцу в потемках, голос, голос, ставший одновремен-
но светом. Чтобы обрести его в пространстве, слепые
чувства словно ощупывают темноту и, напрягаясь, тя-
нутся к любимому предмету.
Аригнота некогда жила в Митилене, в кругу девушек,
воспитываемых Сафо. Она влюбилась в нежную Атти-
ду, другую подругу поэтессы. Затем ей пришлось поки-
нуть тех, кого она любила, и переселиться в Лидию, на
противоположный берег моря. Сафо разделяет страда-
ние Аттиды, которой она посвящает свою поэму. Она на-
поминает ей радости совместной жизни с Аригнотой;
вместе с ней прислушивается она к голосу исчезнувшей
подруги, который доносится до них из Сард, через мор-
скую пучину. К толкованию этой поэмы, передающей со-
вершенно особые ощущения, нужно подходить чрезвы-
чайно осторожно:
......к нам из Сард сюда
Часто мыслью несется
Аригнота.
Вместе с нею мы жили. Казалась ты
Ей богиням подобною.
Как твоим она пеньем
восхищалась!
Ныне блещет она средь лидийских жен.
Так луна розоперстая,
Поднимаясь с заходом
солнца, блеском
Превосходит все звезды. Струит она
Свет на море соленое,
На цветущие нивы и поляны.
Все росою прекрасною залито.
Пышно розы красуются,
Нежный кервель и донник с частым цветом.
Тихо бродит она, и Аттида ей
Вспоминается кроткая,
И тоска ей жестоко сердце давит.
И зовет нас она, но нет отклика:
Нам сюда не доносит ночь,
Что там за морем слышит
ухом чутким...
(Там же, стр. 173, 24)
Невольно колеблешься, приступая к таким стихам.
Как удержать эту струящуюся воду в сетях коммента-
рия? И для чего? Разве лишь для того, чтобы вторично
ею насладиться.
Это стихотворение, как и другие произведения Сафо,
связано с ночным безмолвием и сиянием звезд. В темно-
те отблески неба становятся отчетливее, слух обостряет-
ся. В то же время внутренний мир воспоминаний, сожа-
лений, желаний, освобожденный молчанием ночи, прида-
ет таинственный смысл примеченным отблескам и зву-
кам. Луна взошла над морем Митилены, она похожа на
розовое сияние, возникшее из недр азиатской земли. Лу-
на ли это? Или знак Аригноты?
Над волнами и лугами проливается тихий свет. Лун-
ное ли это сияние? Может быть, это сияет красота под-
руги? И то и другое. Словно мысль поэта заколебалась
вдруг в этих лунных грезах... Сафо точно видит в небе
призрак, склонившийся у ее ног над цветами ее сада. Это
видение на мгновение задерживается среди цветов,
оживших в прохладе утра.
Затем этот образ вдруг затуманивается и уступает
место другому—более определенному, более настойчи-
вому. Зов отсвета становится зовом голоса. Раздается
крик, громкий, как бывают крики в снах. Вся поэма по-
гружена в атмосферу грез. Странные слова стремятся
преодолеть пространство и вместе с тем проникнуть че-
рез глухую зону, отгородившую мечтателя. Говорит
Аригнота. Ее гнетут желания, тоска по Аттиде и сожа-
ления. Она зовет, и смысл ее слов не подлежит сомне-
нию: они велят Аттиде и Сафо присоединиться к ней. Но
все же — ив этом ярче всего проявляется сомнамбули-
ческий характер этих стихов,— хотя смысл послания, пе-
редаваемого этими словами, и ясен, но сами слова «не-
понятны», они таинственны и неуловимы: как будто в
них заключен двойной смысл, мучительно недоступный.
Ухо тянется к ним во тьме, стремясь услышать, вернее,
сама ночь превращается в слух, чтобы их уловить и пе-
редать,— но звучит лишь нечто непостижимое...
В этих стихах поэзия Сафо отрывается от реальности,
к которой она казалась прикованной в поэме о физиче-
ских страданиях, — теперь поэзия 'переселилась в сны.
Эту перемену произвело отсутствие подруги, удаление
любимого предмета. Существа, движущиеся в поэтиче-
ском мире, куда она нас вводит, действуют подобно не-
выразимым образам, живущим в наших снах. В них нет
ничего смутного, напротив, ощущение их бытия запечат-
лено чрезвычайно отчетливо. Их присутствие как будто
лаже воспринимается более определенно, чем присутсл-
вие обыкновенных существ. Их послание к нам не таит
никаких недомолвок. И все же наша полная уверенность
в реальности этих образов совершенно отделена от тех
восприятий, какими мы вообще убеждаемся в существо-
вании предметов. Если они и заимствуют, чтобы быть
постигнутыми, язык чувств, если они допускают, чтобы
мы их видели и слышали, то эти ощутимые проявления
лишь видимость, одежда, в которую они облеклись, что-
бы мы могли их узнать и понять. Поэт узнает Аригноту
не по лунному сиянию, в которое она облеклась, и не по
произнесенным непонятным словам. Она познается не
на языке чувств. Поэзия Сафо совершает здесь чудо,
заставляя нас прикоснуться к чему-то, стоящему вне
осязаемого мира и что хотелось бы назвать чистыми
сущностями (выражение это, конечно, не имеет никако-
го смысла).
Однако во всем этом проступает нечто определен-
ное— новая реальность, открытая поэзией Сафо. Это
прежде всего вот что: луна и гулкое молчание ночи и от-
делены от Аригноты, и в то же время связаны с ней уза-
ми тайными и нерасторжимыми. Именно эта связь Ариг-
ноты с лунными лучами, слияние подруги с голосом тем-
ноты и составляют глубочайшую основу поэзии Сафо.
Выражаясь точнее, следует сказать, что 'геометрический
фокус этих точек чувствительности — Аригнота и ночной
мир — и составляет истинный предмет страсти Сафо.
Прочтем еще несколько фрагментов:
Луна и Плеяды скрылись,
Давно наступила полночь.
Проходит, проходит время, —
А я все одна в постели.
(Там же. стр. 185, 80)
Звезды близ прекрасной луны тотчас же
Весь теряют яркий свой блеск, едва лишь
Над землей она. серебром сияя,
Полная встанет.
(Там же, стр. 169, 4)
Взошел уже полный месяц, — словно
Вокруг алтаря, оне стояли.
(Там же, стр. 184, 77)
Девы...
Эту ночь мы всю напролет...,
Петь любовь — твою и фиалколонной
Милой невесты.
Но проснись же... *•
И к своим пойди...
Мы же...
Сном позабыться.
(Там же, стр. 193, 119)
И милый алтарь
девушки в пляске стройной
Ногами вокруг
нежными обходили,
Как критянки встарь...
(Там же, стр. 184, 78)
Тихо в ветках яблонь шумит прохлада,
И с дрожащих листьев кругом глубокий
Сон нистекает.
(Там же, стр. 176, 33)
Стала в них холодною сила жизни,
И поникли крылья...
(Там же, стр. 177, 40)
Как густыми гирляндами
Из цветов и из зелени
Обвивала себе шею нежную...
(Там же, стр. 169, 3)
Венком охвати,
Дика мол,
волны кудрей прекрасных.
Нарви для венка
нежной рукой
свежих укропа веток.
Где много цветов,
тешится там
сердце богов блаженных,
От тех же они,
Кто без венка,
прочь отвращают взоры.
(Там же, стр. 171, 18)
Есть прекрасное дитя у меня. Она похожа
На цветочек золотистый, милая Клеида.
Пусть дают мне за нее всю Лидию, весь мой милый
Лесбос...
(Там же, стр. 185, 83)
Свадебные поэмы, песни, которые пели девушки ее
школы на городских празднествах и в соседних деревнях,
не вошедшие в этот очерк, говорят нам о том, что Сафо
глубоко трогают прекрасные картины природы: тайна
деревьев и зверей пронизывает все ее существо. Мы
читаем:
Всё, что рассеет заря, собираешь ты, Геспер, обратно:
Коз собираешь, овец, — а у матери дочь отнимаешь.
(Там же, стр. 190, 104)
Или вот еще:
Сладкое яблочко ярко алеет на ветке высокой, —
Очень высоко на ветке; забыли сорвать его люди.
Нет, не забыли сорвать, а достать его не сумели.
(Там же, стр. 190, 102)
Наконец:
Ты так прелестна видом,
очи же...
И разлился на милом
личике медоцветный...
.......... любовью
, . . . . . почтила выше
всех тебя Афродита.
(Там же, стр. 191, 109)
Природа всегда присутствует в стихах Сафо. Вид
звездной ночи или ветки, шелестящей на ветру, будили
в ее душе отзвуки, которые не передала еще ни одна гре-
ческая лира. И после нее ни Аристофан, как бы широко
ни лились звуки его «концертов» лебедей на берегах
Гебра и муз на Олимпе, песни соловья в кустах и птичек
на ветке ясеня; ни Феокрит, искавший утоления своей
тоски горожанина в золотых грезах на лоне природы,—
никто не задел тех тончайших струн, которые необъясни-
мо связывают мир деревьев и животных, моря и ветров
с миром желаний сердца. Даже этот поэт в своих «Вол-
шебницах», даже Еврипид, всегда находившийся на вер-
шине всего нового в поэзии древних, когда он описывал
жизнь Федры, даже они лишь смутно догадывались о су-
ществовании такой связи. Следует к тому же иметь в ви-
ду, что речь идет о двух поэтах, еще помнивших Сафо.
До нее у истоков греческой поэзии мы обнаруживаем
один только неисчерпаемый гений творца «Илиады». Го-
мер, конечно, любил природу. Но, вероятно, правильнее
было бы сказать, что он ее знал, что он проник в ее не-
зыблемые законы, в ее строй, совершенно чуждый чело-
веку. Природа Гомера — это морские пучины, твердые
скалы, оглушительные грозы; она населена богами, име-
ющими человеческий образ, отражает изобилие жизни,
но, несмотря на это, природа не только 'Враждебна чело-
веку, но и непостижима. Бесчеловечная по своей сути,
она не способна привлечь к себе сердце человека: не в
ней может он найти утешение или просто отклик находя-
щих на него сомнений.
У Сафо природа, наоборот, свободна от мифических
образов, но вся населена явлениями — существами дру-
желюбными, отвечающими движениям души.
Сафо бдит в ночи, наедине со своей страстью.
Луна и Плеяды скрылись...
. . . . . . . . . А я все одна в постели.
(Там же, стр. 185, 80)
Луна заходит, исчезают знакомые созвездия, бегут
часы... Но Сафо все же не одна, так как с нею остается
ночь. С нею ночь и звезды, с ней цветы и пенье птиц, с
ней нежное тело девушек — с ней вся таинственная и
цветущая красота мира —и вот за пределами опусто-
шенных просторов поэзии страстей начинает проступать
иной, поэтический мир, в котором общение с природой вер-
нет поэта к радости.
Пустыня наконец заселена. Зов Амура слышится
среди роз и под звездами, в окружении всех красот мира.
Поэзия Сафо познает через горечь и сладость Эроса.
Этот бог-мучитель помещен ею в центр магического кру-
га. Суровый лик страсти, жестокость обнаженного же-
лания— все смиряет поэзия чарами явлений природы.
Эрос увенчан цветами. Конечно, и увешанный гирлянда-
ми он сохраняет свою жестокость, но теперь жестокость
наряжена, ее увенчала красота. Поэзия Сафо становится
еще более чуткой: Природа и Любовь прислушиваются
друг к другу...
Мы на пороге тайны. Темная сила, ломавшая члены и
жизнь, вдруг превращается в'наслаждение. Желание за-
гадочного прилива — отлива, тайное желание девушки,
высказанное в сокровенной глубине сердца, теперь осу-
ществлено в рассыпанных цветах, изящных танцах, му-
зыке, невинных играх. Тело тяжелеет в одиночестве ночи.
Приходит час, когда в красоте звездных потемок оно со-
вершенно изнурено. Снедавший его огонь затем превра-
щается в свет. Образ отсутствующей, связанный с ноч-
ным покоем, с мерцанием звезд, теперь освобождает
плоть от угнетавшей его тяжести и превращает в без-
граничный восторг длительное волнение, внушенное Эро-
сом. Пенье птиц, ароматы цветов, шелест ветвей, неж-
ные взгляды, прелесть тел — все это откликается на зов
желания. Я тебе даю ту красоту, которую ты ищешь, бе-
ри ее. Поэзия становится ликованием души, словно ее
основной чувственный тон внезапно и чудесно зазвучал
в гармонии стыдливости, прежде сопровождавшей его
неощутимо, в самом лоне чувственности...
Творчество лесбосской поэтессы — это момент встре-
чи. Природа и любовь встречаются здесь и проникают
друг в друга. В одном и том же дуновении поэзии сме-
шиваются свежее восприятие мира и жар любви.
Ты пришла. В добрый час. Я желала тебя.
Как вода залила мою душу, огнем объятую,
Привет, о Гиринна, привет тебе, равный...
Сафо уловила и выразила те ассоциации, которые
сливаются у нас в представлении о природе любви.
Волнение, испытываемое ею при виде красоты внешнего
мира, и нежность к подругам вплетаются в одну и ту
же поэтическую ткань.
Приводимый ниже более длинный отрывок, как бы ни
был попорчен сохранивший его нам папирус, все же
позволит лучше всего судить об -этом: в этих строках
одновременно отражены радость, которую приносят цве-
ты, и грусть любовной разлуки.
Нет, она не вернулася!
Умереть я хотела бы...
А прощаясь со мной, она плакала,
Плача, так говорила мне:
«О, как страшно страдаю я,
«Сафо! Бросить тебя мне приходится!»
Я же так отвечала ей:
«Поезжай себе с радостью
«И меня не забудь. Уж тебе ль не знать,
«Как была дорога ты мне!
«А не знаешь, — так вспомни ты
«Все прекрасное, что мы пережили:
«Как фиалками многими
«И душистыми розами-,
«Сидя возле меня, ты венчалася,
«Как густыми гирляндами
«Из цветов и из зелени
«Обвивала себе шею нежную,
«Как прекрасноволосую
«Умащала ты голову
«Мирром царственно-благоухающим,
«И как нежной рукой своей
«Близ меня с ложа мягкого
«За напитком ты сладким тянулася.
(Там же, стр. 168, 3)
В этих стихах Сафо словно уловила невидимые вол-
ны, которые идут из мира внешнего к нашему сердцу и
из нашего сердца к миру. Нынче поэзия уже знает — на
иной лад, чем химия, — что между нашим существом и
миром есть родство сущности субстанции.
В этом поэтическое открытие, которое принадлежит
Сафо и позволяет видеть в ее поэзии прообраз совре-
менной. Поэтическая мечта Сафо охватывает одновре-
менно два мира, вопрошаемых человеческим разумом,—
мир, который мы называем внешним, и мир наших
внутренних ощущений. Большинство древних поэтов, ес-
ли им приходится обращаться к природе и выражать
любовь, делают это последовательно или параллельно,
как если бы эти два мира составляли для них две разные
сущности. Сафо же знает, что человеческое сознание и
физическая природа представляют одно и то же, одина-
ковы по своей сущности и свойствам, поскольку в по-
буждениях страсти нет ничего, что не отзывалось бы на
явлениях мира. Мир чувств находится на самой вершине
мира природы — поэтому он и испытывает все его коле-
бания и повторяет их. В поэзии Сафо эти два мира
взаимопроницаемы и в то же время говорят одним и
тем же языком.
Каков этот язык? И какое имя носит та единственная
реальность, которую Сафо хочет познать и пытается
нам открыть? Следует ли после стольких цитат сомне-
ваться в ее природе, сомневаться, в каком месте, где, в
какой точке ее поэзии встречаются планы двойного
аспекта реального? Какая-то фигура сидит, поджидая
ее, на этой грани бытия: Сафо бросается к ней, словно
стремится к обладанию бесценным сокровищем. То, что
ранит ее и зовет, потом вдруг открывается ей в прелести
жеста или яркости цветка; какое же дать этому имя, ес-
ли не Красота?
Всякая создаваемая красота возбуждает желание
Сафо, и особенно те переплетающиеся нити красоты, в
которой перевились в солнечной радости юное тело и
венки, цвет человеческого тела и красоты природы, лю-
бое воплощение красоты в хрупкости отрочества и
весны.
Я люблю цвет юности,
Мне любовь досталась на долю,
То солнца сияние, то Красота.

1 2