Философия - главная    Психология    История    Авторам и читателям    Контакты   

Философия


В номере шумело
отопление, по телевизору передавали концерт из фрагментов старых
фильмов. Вдруг - все-таки другая страна! - показали кусок из "Blues
brothers". Пел, нескладно, по-слепому двигаясь, великий Mister Ray
Charles. Он играл продавца в магазине музыкальных инструментов,
слепого продавца, у которого пацанята пытаются стырить гитару.
Намеренно не попадая, а только пугая, гений стрелял на звук, и
одновременно играл на электропиано, и пел, неловко дергаясь, склоняясь
и распрямляясь над клавишами... Genius sings the blues.
Он бросил сумку в прихожей на специальную подставку-столик и, не
выключая телевизора, пошел в ванную.
Быстро разделся, свалив всю одежду кучей на табуреточку в углу.
Стал под душ и три раза поменял воду, крутя краны, словно ручки
управления каким-то важным прибором, - холодная до упора, горячая до
предела терпения, опять холодная, опять горячая, опять... Пульт
управления телом.
Вытерся большим полотенцем с петелькой в углу и фирменной
надписью - все-таки это их гостиница! Не разворовали, хотя открыты уже
давно.
Осмотрел внимательно одежду - все обошлось, небесная страсть не
оставила следов.
Оделся старательно, долго стоял перед зеркалом. Мог бы, конечно,
быть и помоложе. Но еще вопрос, было бы это лучше или нет... Каждому
идет какой-то возраст, ему, видимо, больше всего подходит не
юношеский.
Блюз еще длился. Mister Ray Charles. The Great.
Студия, подписи, пустой разговор, осторожное сочувствие,
осторожное дружелюбие. Чужие люди... Может, рюмку коньяку? У нас это
еще возможно. Спасибо. Еще одну? Одну, спасибо - и все... Чужие, чужие
люди, пустой разговор... Знаете, господин москвич, теперь это уже
непоправимо. Вы понимаете нас, надеюсь? Мы, балтийцы, уже никогда не
сможем быть с вами на ты, я правильно выразился? Давайте выпьем с вами
эту рюмку коньяку, но не будем лгать друг другу о дружбе...
Блюз чужой жизни.
Сейчас она, наверное, уже кончила запись, подумал он, и неплохо
было бы, если бы они привезли ее в гостиницу пораньше. Конечно, они не
отпустят ее одну... Трудно привыкать ждать любимую, которой угрожает
настоящая опасность, подумал он.
И поинтересовался, нельзя ли в этом баре взять бутылочку коньяку
с собой.
Когда он вернулся, концерт повторяли. Это была какая-то странная,
бесконечная программа, а может, телевизор был настроен на заграничную
передачу, кто их знает, что здесь теперь возможно...
Рэй Чарльз снова стрелял на звук и приникал к клавишам.
Блюз со стрельбой.
Она тихонько постучала в его номер около десяти вечера. Устала
ужасно, сказала она, но глаза сияли. Знаешь, так здорово все прошло,
и, по-моему, я всем понравилась. Как я выгляжу, правда, хорошо?
Правда, я хорошенькая? Они говорили такие добрые слова, такие милые
люди. Знаешь, один, такой пожилой дядька, поцеловал меня прямо во
время записи. Смотрите, я целую русскую, и мы оба живы, говорит, и все
засмеялись, а мне перевели. А ты опять пьешь? Ну зачем? Будешь
глупеть, болеть, и я тебя брошу, я терпеть не могу пьяниц, мне их даже
не жалко...
Он смотрел на нее молча, исподлобья. На ощупь взял бутылку, вылил
последние капли в стакан, выпил. Разлепил стянутые от коньяка губы.
Слава Богу, живая, сказал он. Это все сон, этого ничего нет, нам
это снится, поняла? Это сон, ничего этого нет и быть не может, мы не
прилетали сюда, просто мы с тобой у себя дома, это наш с тобой дом...
Ты уже много выпил, вздохнула она. А что же не сон, спросила она,
что тогда не сон?..
Он молча потянулся к ней, встал, задев пустую бутылку, обнял,
сжимая изо всех сил.
Мы с тобой, сказал он, мы с тобой - единственная явь...
Ночью, когда от холостого выстрела танковой пушки лопнул и
рассыпался темный воздух, в звоне, доносящемся со всех сторон, -
осколки выбитых оконных стекол выпадали после выстрела еще какое-то
время - он кричал, забыв обо всем, кроме ее жизни: "Нет! Нет! Нет!" И,
столкнув ее на пол, навалившись, прикрывая, глядя в ее невидимое лицо,
повторял бесконечно: "Нет... нет... нет..."
И она понимала, что это он отвечает на ее слова, сказанные в
самолете.
Не хочу умирать, сказала она утром.
Нет, отвечал он в грохочущей и звенящей ночи, нет, ты не умрешь,
мы выживем - ведь это же я все придумываю, в конце концов.
Я очень люблю тебя, сказала она.
Дорога. Февраль
Было так, словно пропал звук.
Черные машины летели, все набирая скорость, одна впереди и чуть
сбоку, следом цепочкой три, следом опять одна чуть сбоку.
Метрах в ста перед кортежем неслась патрульная, раскрашенная, с
фонарями и сиренами.
Но звука все не было.
...В тишине взвивался и опадал мелкой пылью снег, в тишине они
летели, в тишине поглощали они дорогу - черные колесницы власти - в
тишине...
Предыдущую ночь провели в чьей-то даче. Вскрыли веранду и, как
настоящие бомжи, прежде всего бросились шарить по припасам. Нашли
консервы, крупу, подсолнечное масло, старую, с рассыпающейся спиралью
электрическую плитку. Спираль скрутили удачно, Юра мгновенно
приготовил еду. Голодны были отчаянно, вторые сутки не выходили на
люди - подстраховывались от случайного памятливого на лица встречного.
Теперь ели ссохшегося лосося с гречневой кашей, политой подсолнечным
маслом. Дай Бог здоровья, хорошие люди оставили, сказал Юра. Сергей
привычно по зековско- солдатски сел на корточки у стены, закурил,
экономно, глубоко затягиваясь.
Его мы должны отпустить, сказал Олейник. С ума сошел, капитан,
изумился Сергей, с проклятьем швыряя микроскопический, обжегший пальцы
окурок в холодный зев нерастопленной печи. С ума сошел?! А баб наших
они нам так отдадут, за то, что стрелять толком не умеем? Или за то,
что нам одного из них же, который им почему-то мешает, жалко стало?
Нет, это не игра... Юльку я у них вытащу, хотя бы для этого пришлось
замочить все начальство в мире...
Ты даже не пытался подумать, Сережа, сказал Олейник. Все это
время ты исправно готовился к драке и даже не подумал, чем она
кончится.
Похоже, что она не кончится ничем хорошим, сказал Юра. Давай
послушаем Володю, Сережа, ты ж, наверное, согласен, что он побольше
нас с тобой просек эту жизнь.
Сергей сидел на корточках неподвижно, только судорога дергала
лицо. Рыжие кудри отросли и спутались, но и они, и рыжая щетина
необъяснимым образом придавали ему дополнительный модный шарм - жиголо
не истребить образом жизни советского бездомного ханыги.
В любом случае они не отдадут нам женщин, не выпустят из
страны... Да и вообще вряд ли оставят кого-либо в живых после дела,
сказал Олейник. Неужели это не понятно? Нас уберут всех до единого, и
бедную свою американочку ты если и увидишь, то лучше бы тебе не видеть
ее в том ужасе, который нас ждет.
Погоди, Володя, сказал Юра, что же ты предлагаешь? Или ты
отказался уже и от Гали? Не думаю, не похоже на тебя... И если мы не
сделаем дело, отпустим его машину, нам что, легче будет своих
выручить? Ты ж знаешь, я от всей этой кровищи проклятой уже чуть не
съехал з розуму, та шо ж зробышь? Своих-то жальчей... Он стал
вставлять украинские слова и не замечал этого.
Своих выручить - отдельная задача, операция и ее результат -
отдельно, сказал Олейник. Если мы уберем его, нам не станет ни лучше,
ни хуже, и наших выручать будет не легче. Но им, - он ткнул рукой
куда-то в сторону, и все поняли, о чем речь, - им всем станет плохо,
очень плохо. Наутро после операции по улицам пойдут танки, поймите,
ребята. Я давно попрощался с этой страной. Я не люблю никого, кроме
Гали, и вы это знаете. Но я не могу забыть о них - он снова ткнул
рукой в сторону, не то в дверь, не то в окно, - я не могу своими
руками вернуть их в ад.
Сергей сидел на корточках, обхватив голову руками, лица его не
было видно, Олейник и Юра уже поняли, что он плачет, но когда под его
склоненным лицом, на пыльном полу перед ним появилось и расплылось
небольшое мокрое пятно, Юра не выдержал - шагнул к двери, пинком
распахнул ее настежь, вышел на свежезасыпанное снегом крыльцо. Закинув
голову, глядя в небо, с которого ровно, тихо, безветренным счастьем
падал снег, Юра стоял на крыльце, разминая пальцами неприкуренную
сигарету. Вышел и Олейник, стал рядом.
Страшно очень, Володя, сказал Юра. А то не страшно, согласился
Олейник. Уж если Сережку до слез достало...
Желтый слабый свет пыльного ночника, найденного в хламе, падал из
двери на снег. Пошли, сказал Олейник, надо лампу гасить, а то засекут
соседи.
Сергей все сидел на корточках, но плечи его уже не дергались.
...Наконец звук прорвался.
С путепровода ударил, настигая машины, гранатомет. Юра стоял в
рост рядом с угнанным час назад "жигулем", труба лежала на его плече.
От угла глухого бетонного забора лупил безостановочно,
нескончаемо пулемет. Сергей лежал у забора, в снежном окопчике,
окопчик был вытянут в длину и уходил лазом под забор, на пустую по
воскресному времени производственную территорию.
Олейник уже несся навстречу машинам на КРАЗе. Шофер КРАЗа, в
надвинутой на лицо до подбородка черной вязаной шапке, перетянутой
через рот бинтовым жгутом, с вывернутыми назад руками в наручниках и
спутанными ремнем ногами, корчился на сиденье рядом. Угнувшись ниже
руля, Олейник ударил в бок начавшей разворачиваться поперек дороги
гаишной БМВ, отшвырнул ее метра на четыре в сторону и одновременно
развернулся сам, задними колесами, кузовом сбрасывая с дороги уже
издырявленную до металлических клочьев Сережкиным пулеметом первую
машину сопровождения. И тут же съехал с полотна, пошел по целине.
Гигантский грузовик прыгал и взлетал, словно малолитражка.
Тяжким снарядом, но успев чуть вильнуть, пронесся мимо первый
ЗИЛ.
Второй горел, развороченный гранатой. Вверх колесами скользила по
дороге замыкающая "Волга". Третий ЗИЛ пытался объехать дымный костер,
но в это время вторая граната пробила точно центр его крыши. Внутри
бронированного гроба полыхнуло, из распахнувшейся двери вывалился
горящий человек.
А первый уже набрал скорость и уходил к городу.
Глядя прямо перед собой в едва заметную мелкую сетку трещин на
стекле, словно что-то пытаясь рассмотреть со своего места через это
переднее стекло, сидел в уцелевшем ЗИЛе человек в ровно надвинутой на
лоб короткошерстной меховой шапке, в сером, из толстой и мягкой, с
поблескивающим ворсом ткани, пальто, из-под которого чуть выбился
сине-вишневый шарф. Его губы были крепко сжаты в обычной, чуть
презрительной гримасе, и только кровь, вытекшая из нижней,
прокушенной, была странна на этом лице.
Он достал из кармана платок и вытер подбородок, потом, не глянув
на платок, сунул его в карман. Так же, не глядя, нажал кнопку.
Сказал в радиотелефон негромко: "Вы будете лично отвечать, если
информация об инциденте просочится. Лично с вас спрошу".
Тот, к кому был обращен приказ, изумился: человек из ЗИЛа говорил
спокойно, твердо, голос его был совершенно обычным.
Ночью ему стало плохо. Рядом с врачами сидела жена, врачи
неотрывно следили за тихо гудящими, разноцветно мигающими приборами,
ползли на пол бумажные ленты, а она смотрела на него и видела
отчаяние, бессмысленно-испуганный взгляд и по-стариковски бедно
торчащие волосы, среди которых уже нельзя было найти ни одного не
седого.
2
В очередной ссоре уже через десять минут нельзя было припомнить
начало. Заводились всегда из-за прошлого. Он чувствовал, что по лицу
бродит злобная, непримиримая усмешка, но ничего не мог поделать с
собой - и ее прошедшая, и длящаяся сейчас, отдельная от него жизнь
вызывала ненависть: чужда, неприемлема. Вокруг нее были люди, с
которыми у него не могло быть ничего общего, а она существовала среди
этих людей, понимала их, иногда сочувствовала, и он впадал в
бешенство, желая смерти... Видел вчера твоего Дегтярева. Красив,
небрежен, мудр и полон по поводу проис- ходящего такой же
принципиальной преданности, как и десять лет назад. Обожает
прогрессистов, ненавидит ретроградов и в полном восхищении от себя
самого. Как был шутом при хозяевах, так и остался. А ты, я уверен, с
ним все никак не распрощаешься, старое поклонение так просто не
проходит. Изумительная по пошлости ситуация, полностью описываемая
песней "Маэстро". Ты, наверное, любишь эту песню? И он любит? А? Ну
что же ты молчишь?
И ее лицо искажалось нелюбовью. Твердое, с простоватыми чертами и
невыразительно-серьезным в обычное время взглядом, лицо провинциальной
функционерши из скромных - она знала, что выглядит сейчас
отвратительно, и ненавидела его прежде всего за это. Ты судишь всех, а
почему, собственно? Просто хочешь выжечь землю вокруг меня, уничтожить
даже всякую мысль о том, что я могу жить самостоятельно, отдельно.
Хорошо, допустим, меня это устроит, я откажусь от своей жизни, от
своих друзей, от своей семьи. А ты ведь даже не спросил, как зовут мою
дочь, за все это время ты ни разу не поинтересовался ею... Ладно, я
готова. Но разве ты зовешь меня в твою жизнь? Только в постели
твердишь - я хочу быть с тобой, я хочу быть вместе, давай надеяться...
Ты повторяешь эти слова с такой безответственностью, от которой я
иногда перестаю верить в твою любовь! Ты говоришь - уедем, спрячемся,
как-нибудь устроимся - и я начинаю жить по-другому, я начинаю все
разрушать вокруг себя, я прямолинейный, серьезный человек, у меня нет
чувства юмора, я слышу слова так, как они слышатся... А на следующий
день я узнаю, что вы с Ольгой берете собаку, ты так и говоришь - мы
решили, нам тоскливо, мы, мы... Как же я должна понимать свою жизнь?!
Я не могу так - из огня на лед, от этого камень трескается!
Он одумывался быстро - ее странно появлявшиеся слезы, от которых
лицо не меняло сухого, твердого выражения, только становилось мокрым,
как будто после умывания, - ее слезы сразу растворяли его
непримиримость, злобу, сердце щемило от жалости, сочувствия к ее
обиде, от стыда... И самое главное во всем было то, что она была
права: его фантазии были просто разрядкой, которую он позволял себе,
расслаблялся, бредил сладко вслух, а она действительно все принимала
всерьез, и, конечно, не из-за того, что юмора не было, при чем тут
юмор - кстати, сама иногда демонстрировала иронию блестящую и едкую -
просто не была настроена на принятое в его кругу постоянное ерничанье,
а серьезна была потому, что намучилась еще больше, чем он. И мучения
были настоящие, не его страдания с постоянным наблюдением за собой со
стороны, не игра в сюжет...
И он плакал тоже - с возрастом вообще стал непозволительно для
мужика слезлив, а с нею особенно. Да и без нее... Вдруг вспоминал о
том, что ничего уже не будет. Стоял в ванной, бреясь, кривя рот,
бессмысленно глядя в зеркало, дочищая щетину в углубляющихся день ото
дня складках у рта, - вдруг начинал реветь, жутко и отвратительно
гримасничая, бросив бритву в раковину...
Они сидели в очередной мерзкой обжорке, которую он открыл в
бесконечных поисках пристанища посреди рушащейся, умирающей Москвы.
Ну, все, все, миримся, хватит друг друга терзать, все. Ты же
понимаешь, это просто ревность, я не могу примириться, что ты раньше
была с ним, вообще - с кем-то. Я не знал раньше, что это такое, как
можно мучиться из-за прошлого, это Бог наказал за то, что я никогда не
мог понять, какая это мука - ревность... Ну ладно, хорошо, мальчик
мой, успокойся, ничего нет, ты даже не понимаешь, насколько уже ничего
нет, кроме тебя. Перестань... Я-то знаю, из-за чего бешусь. Из-за
того, что давно не были вдвоем, вот из-за чего. Надоели эти
забегаловки. Едим и пьем, ты меня все кормишь, и я стала толстая, да?
И злюсь, потому что соскучилась, не могу больше, кошмары мучают... А
Андрей?.. Что Андрей?! Ничего ты не понимаешь. Хочу к тебе... Ноги
сводит.
Пристанища, действительно, не было уже давно. После той
грохочущей ночи в гостинице опомнились не сразу, а когда опомнились -
места не находилось, хоть убейся.
Наконец Андрей уехал на несколько дней в Италию. Ничего не видел,
не понимал и, собираясь, лихорадочно рассовывая в карманы и сумку
паспорт, бумаги, рубашки, говорил только об одном - контракты,
переговоры... Оказался удивительно толковым бизнесменом, вовсе бросил
чистую науку и торговал по всему миру и своими собственными
разработками, и приятельскими. Она страшилась, что заметит сияние в
глазах, а он смотрел, не видя, и с восторгом рассказывал о
конкурентоспособности. Представляешь, по идее наши технологии на их
уровне проходят!..
Она осталась одна, но только на третий день сказала ему об этом:
боялась, что вспомнит гостиничную ночь и ничего не сможет.
Он приехал под вечер - невесть чего наплел дома, выдумал небрежно
- и остался на сутки. Ника была у бабушки, ее неожиданное возвращение
было заблокировано гололедом, поскольку старуха, наученная опытом
многих подруг, панически боялась упасть. Тем не менее несколько раз
туда звонили - для гарантии.
Было так, как даже у них никогда до этого не было.
Прикрывая рот рукой, вцепляясь зубами в тыльную сторону ладони,
она закидывала голову, тихо, задушенно - днем в пустом доме все звуки
слышны из квартиры в квартиру - выла, тянула тонкую, нечеловеческую
ноту. Его обливало снизу огнем, и рычание его перекрывало ее визг, он
вцеплялся в нее зубами и тут же отпускал, напуганный. Сосок
распрямлялся, сбоку он видел вырастающий розовый купол, он закрывал
все поле зрения, потом вдруг отодвигался, делался маленьким, горестно-
жалким, подушечка указательного пальца перекрывала его, а он рвался
наружу, распрямляясь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16