Философия - главная    Психология    История    Авторам и читателям    Контакты   

Философия


И он удивился, а сделать ничего не
мог. А ведь не мне, согласитесь, чета, даже и говорить неловко... Они
имеют самостоятельную волю, поймите! Вы должны понять...
Ликбез мне читаете, усмехнулся седой, классику... Это все
оставьте для поклонниц, у нас разговор серьезный. Либо вы продолжите
ваш сценарий таким образом, чтобы он нас устраивал, либо... Через
несколько минут здесь установят монитор, мы вам хотим кое-что
показать.
Я ничего не могу сделать, сказал Сочинитель мертвым голосом, и в
этот только момент сам окончательно понял, что действительно не может,
даже если бы решил. Сюжет будет развиваться единственно возможным для
него и для нас всех путем. Все, что должно произойти, произойдет, и я
не могу ничего с этим поделать. Есть вещи, которые сделать не можешь,
понимаете? Даже если хочешь. Просто ты так устроен и не можешь
написать то, что не можешь, как не можешь прыгнуть в высоту на два
метра... То, что вы хотите, может написать только другой человек, но и
он не напишет, потому что Сюжет - мой. Иногда со стороны это все
кажется несерьезным. Например, во мне многие запреты на развитие
Сюжета связаны с моим застарелым, с детства, желанием казаться лучше,
чем я есть на самом деле. С желанием выглядеть красиво, понимаете? И я
не могу...
Сможешь, перебил его седой, и Сочинитель понял, что допрос
вступил в новую фазу - грубый тон, обращение на "ты" и, видимо,
угрозы... Сможешь, повторил седой, и яйца тебе откручивать не будем.
Сам сможешь. Ты же ведь все равно будешь додумывать свой Сюжет, никуда
не денешься, не выключишься. Так что не в наших интересах тебя
лупцевать, а то и правда сочинять перестанешь. Сиди, думай... Заодно
посмотришь, что ты можешь, а что нет. Продемонстрируем тебе твои
возможности, ты их еще не знаешь...
Он вышел, не прикрыв дверь, в которую тут же протиснулся тощий и
очень длинный солдатик. Рукава гимнастерки ему были чуть за локоть,
сапоги свободно болтались на худых ногах. Не глядя на Сочинителя,
солдатик поставил на стол в углу небольшой телевизор. Монитор, вот это
и есть монитор, подумал Сочинитель. Переросток в форме уже воткнул
разъем со многими штырями в ранее не замеченную Сочинителем розетку в
углу и вышел.
Экран медленно осветился, но еще до того, как на нем появилось
изображение, Сочинитель похолодел. Он услышал частые выстрелы, грохот
вертолетного мотора и понял, что, если он будет продолжать свой Сюжет
со всеми подробностями, он окажется, дей- стви- тельно, предателем. Он
уже не имел больше права на точные адреса - они пойдут по ним, будут
действовать по его подсказке. Он зажмурился и несколько раз повторил
про себя: "Просто - страна... Просто - страна... Страна - и все..."
Если не выдать место, у ребят еще будет шанс, подумал он. И,
следовательно, будет шанс у нас всех.
Наконец картинка на мониторе высветилась.
Страна. Февраль
Сергей гнал "уазик" наискось через плац, мотая его зигзагами.
Стреляли из окон второго этажа, видимо, из того помещения, которое
когда-то было в этой казарме каптеркой.
Юра уже прилаживался со своим гранатометом, но нужно было
высунуться с ним наружу, а из "уазика" это было невозможно - окна не
открывались.
- Поворачивай кругом, - сказал Олейник. - Кругом и притормози, но
совсем не останавливайся... Поворачивай...
- Озверел, что ли?! - заорал Сергей. - Куда кругом? Уходить? А
бабы? Ты что?..
- Говорю, кругом, - повторил Олейник, уже перелезая через спинку
в маленькое пространство между сиденьем и задним бортом. В руке его
был офицерский швейцарский нож. Упершись ногами в борт, он выщелкнул
лезвие. В зеркале Сергей увидел красную с белым крестиком рукоятку и
сообразил. Круто, едва не опрокинув, развернул машину и, так же виляя,
поехал назад. Затрещал под ножом Олейника брезент, вывалился
квадратом, вместе с задним окном. Юра уже стоял коленями на заднем
сиденье...
- Стой! - крикнул Олейник, и Сергей, словно ткнувшись в стену,
затормозил. Юра высунулся со своей трубой по пояс. Из окна ударила
длинная очередь, но одновременно с нею харкнул гранатомет. Сергей уже
лежал с автоматом у левого заднего колеса на асфальте плаца и
полосовал по замолчавшему окну без перерыва, на весь рожок. В окне
мелькнул силуэт, Олейник выстрелил, держа "кольт" в двух руках, как в
тире, - высунувшись вместо Юры в прорезанную дыру. Юра, с "калаш-
никовым" в руках, стреляя на ходу, широкими шагами несся к входу в
казарму. Из развороченного гранатой окна вывалился ручной пулемет,
следом за ним, раскинув руки, кувыркаясь, медленно выпала фигура в
пятнистой форме...
В коридоре Олейник пнул первую же дверь ногой и отскочил за
косяк. Из двери ударил автомат. Замолк. В полный рост встал Олейник в
дверном проеме. В углу комнаты он увидел мальчишку в тельняшке,
выламывающего из автомата заклинившийся пустой рожок. Олейник
выстрелил, чуть приподняв ставший еще тяжелее обычного "кольт"...
Галя сидела на полу в следующей комнате, руки ее были пристегнуты
наручниками к отопительной трубе. Окна здесь выходили на другую
сторону, это было счастье, что они не догадались загородиться
женщинами от нападения.
- Володенька, ты нашел меня? - Галя, улыбаясь, смотрела в
сторону. - Я так тебе благодарна, ты знаешь, я так тебе благодарна...
Ничего нелепее этих слов Олейник не слышал в жизни. Они ее таки
доконали, подумал он. Лучше бы кого-нибудь из них убить без выстрела,
подумал он. Стрельба не утешает - только удар.
В комнате напротив была Юлька. Голову ей замотали простыней, руки
связали обычным узким брючным ремнем из толстого брезента, ноги -
бельевой веревкой. Сережка рубил ножом по узлам, сдирал простыню...
- Don't touch me, - сказала Юлька. - Listen, don't touch me. You
see? Now and forever, don't touch me. Only I want - to kill
somebody... Give me this one...
Неожиданно резко она вырвала из рук Сергея нож - длинный и узкий
выщелкивающийся клинок в зеленоватой перламутровой ручке. Смотреть на
нее было страш-но - лицо синевато-серое без грима, нечистая кожа
бугрится мелкими нарывами. Она шагнула в коридор, увидела лежащего на
полу, хрипящего розовыми кровавыми пузырями парня в лейтенантских
погонах на изорванном кителе - и, бросившись рядом с ним на колени,
воткнула нож ему в шею, пробив длинным лезвием насквозь. У Сергея
подкатило, он едва сдержал рвоту и едва собрал силы поднять ее.
Ютта и Конни бежали по коридору навстречу, она обняла Юру, и он
почувствовал, что сон кончился и сейчас по телевизору начнут
показывать викторину, а потом Конни пойдет спать, и Ютта предложит
досмотреть передачу лежа, и принесет простыню и подушки на диван в
гостиной, и стащит эту фуфайку через голову, и останется в одних
старых, белых на коленях джинсах, и наклонится, чтобы поправить
подушки, и он будет смотреть на нее... Она все прижималась к нему
мягким, двигающимся под застиранной фуфайкой телом, и Юра едва
заставил себя очнуться. Он отстранил ее, и Конни по- дошел и подал ему
руку.
- Привет, Юра, - сказал Конни по-русски, - как дела?
Безумие, подумал Юра, это просто безумие, разве может быть так?
Он увидел Сергея, который тащил по коридору Юльку, Юлька
упиралась, изо рта у нее бежала пена, она визжала отчаянно, без слов.
Он увидал Олейника, выводящего из комнаты в коридор
пошатывающуюся пожилую женщину, и понял, что это и есть Галя, хотя
седая грузная старуха выглядела даже рядом с сильно постаревшим за эти
месяцы Олейником бабушкой.
И еще он увидал, как по плацу катят уступом три кургузых
десантных танка, их башни ворочаются.
Это сон, подумал Юра, и сейчас он кончится.
Первым железную лестницу заметил Олейник. Медленно, слишком
медленно - Галя задыхалась, Юльку пришлось тащить силой, она
вырывалась - они поднялись на крышу. Собственно, это была не крыша, а
третий этаж со снятыми потолочными перекрытиями и кровлей и сильно
укрепленным полом - залитая гудроном площадка, окруженная глухими
стенами высотой метра два с половиной.
Невидимый с земли, стоял здесь нелепо изящный Ми-4.
Сергей боялся, что без навыка все забылось, но навык остался.
Все-таки нас неплохо учили, спецназ есть спецназ, подумал Сергей.
Вертолет пошел косо вверх, и некоторое время их не видели с плаца.
Когда плац от- крылся, Юра одну за другой бросил две гранаты - это
были привычные, китайские, с которыми работали в блаженной памяти
учебном центре. Возле одного из танков полыхнула лужа солярки...
- Я знал одного старика, - сквозь невыносимый грохот двигателя
прокричал в ухо Юре Олейник. - Давно... Он умел их бить... Он говорил:
если им в ответ стреляют, они теряются, понял? Они любят воевать с
трусами... Они не готовы к ответу, поэтому у них и можно выиграть даже
в безнадежной позиции...
Вертолет низко полз над лесочком. Внизу, у реки, были видны
редкие яркие машины и безумные рыбаки-подледники, рассевшиеся со
своими сундучками на синеватом слабом льду.
4
Ну и непрофессионально получается, усмехнулся седой. Вы ж
гордились, что у вас с деталями полный порядок, а теперь... Я уж не
говорю, что вы с оружием нахомутали. Проконсультировались бы, что ли,
а то у вас не разберешь, где пулемет, где гранатомет. Сами-то небось
кроме детских игрушек, ничего в руках не держали...
В комнате было невыносимо жарко, отопление работало во всю силу,
да в широкое окно, выходящее в пустое снежное поле, шпарило
удивительное даже для этих, всегда солнечных дней солнце. Седой
расстегнул джинсовую рубаху, обнаружив толстую цепочку с массивным
золотым крестом.
Я уж не говорю и об английском - ужас, у вас американская
блядешка говорит на скул инглиш, да еще и с ошибками... Ладно, дело
ваше, хотите позориться перед читателями и профессионалами - давайте.
Но место нам нужно, ясно?! Место, додумайте место! Держитесь за
свободу фантазии, сколько хотите, но место - это уже не фантазия, это
наше дело. Вы ж себя считаете христианином, а скрываете убийц,
наемников, которым все равно, кого пришить...
Сочинитель сидел на диване, глубоко всунувшись в угол этого
обшарпанного казенного сооружения, слишком убогого в ярком свете, в
шикарном загородном до- ме - такие раскладные диванчики бывали обычно
прежде в бедных профсоюзных пансионатах. Пепельница стояла на полу, он
наклонился задавить продолжавший дымиться окурок, влез пальцами в кучу
обгорелых и искореженных фильтров, пепла, почему-то влажного и
пристающего к коже, - и вдруг обида, ненависть, бешеное отвращение
залили, окрасили свет перед глазами красно-бурым, словно кровь прилила
к голове.
Насчет английского и оружия вам виднее, вы ж и есть в этом
профессионалы, сказал Сочинитель. Ну, перебьетесь, перетерпите, не для
вашего брата писано, не инструкция, не устав. А с читателем как-нибудь
столкуемся, опять же не ваша забота.
Что же вы хамить начинаете, перебил седой.
А ничего, не на приеме в цека, хуже не будет, сказал Сочинитель.
Дрожь все не унималась, на мгновение захотелось просить, молить,
уговаривать - ну что вы, честное слово, я же не сделал ничего, это
выдумка, игра, развлечение, мой кусок хлеба, что вам моя игрушечная
известность, мои убогие деньги, отпустите нас, немолодых, больных,
слабых, нам и без того плохо, нам бы самим разобраться с собой и не
погибнуть, друг друга не погубить... Представил себе театральную сцену
- пасть ниц, обнимать ноги, - но сразу вспомнил давно вычисленное и
решенное: сдаваться, выдавать бессмысленно, потому что того, кого уже
начали пытать, убьют все равно, не выпустят. Но если сдашься, умирать
хуже... И, чтобы избавиться от соблазна, заговорил еще наглее.
А уж коли вы такие профессионалы, что вам стоит и самим
вычислить, где все происходит? Что, у вас так много объектов с
вертолетной площадкой на крыше?..
Да мать же твою так, заорал седой, в том и дело, что у нас их
вообще нет, понял?! Вообще нет, это ты придумал, фантаст сраный!..
Придумай тогда и место, сука, придумай место, или я тебе...
Нет, сказал Сочинитель, не могу. Уже объяснял, еще раз объясню:
если я придумаю место, я начну служить вам, вы ребят поубиваете.
Значит, я стану такой же, как вы. Но такие, как вы, сочинить ничего не
могут. У таких способность к сочинительству пропадает, ну неужели не
понятно? И, значит, если я место придумаю, все равно вы там никого не
найдете, потому что это уже будет придумано бездарью, вашим служащим.
Вы мне за это можете генерала дать, а место не найдете, потому что я
не смогу его придумать оживающим. Выдумка будет мертвая, понятно, черт
бы вас взял, или нет? Ну, клепаная же ваша контора - такую простую
вещь понять не можете! И мучаете людей, как всегда, без толку...
Хорошо, сказал седой и встал, мы вас не будем мучить. Наоборот,
мы предоставим вам возможность общаться - всем троим. У нас здесь
помещения соединены местным телевидением. Посмотрите на своих дам, они
на вас...
Он вышел. Тут же включился монитор. Прежде чем осветился его
экран, Сочинитель услышал неразборчивые крики, шум толпы, тихий треск
автоматных очередей. Он закрыл глаза.
И тут же открыл их.
На экране было лицо Ольги. Крупно, во весь эк- ран - бледное,
серого бумажного цвета лицо. Лицо было мокрое, он подумал, что от
слез, но камера отъехала, и он понял, что от пота. Ольга сидела на
стуле посреди очень маленькой комнаты без окон. Руки ее были заведены
за спинку стула и там, видимо, связаны. У ног, пристегнутых к ножкам
стула короткими ремнями, стоял докрасна раскалившийся рефлектор. Он
понял, что Ольга сейчас задыхается в этой чудовищной жаре, в этой
каморке, но крики толпы стали громче, и он тут же сообразил, что не
духота была главной пыткой. Взгляд Ольги был неотрывно устремлен на
стоящий в метре от нее такой же монитор, как и в его комнате. Шум шел
от экрана.
Тут же голос за кадром пояснил: "Закрыть глаза или тем более
уснуть она не может - ей введен возбуждающий препарат".
На экране того монитора картинка повторялась бесконечно, видимо,
пленка была закольцована.
Солдат в толстой теплой куртке, в каске, косо и безобразно
сидящей поверх ушанки, возникал в прожекторном дымном свете. Держа
автомат за ствол, как дубину, он поднимал его высоко - и резко,
коротко, рубящим оттягом опускал его на голову отступающей, упираясь
спиной в толпу, женщины.
Усиленный, выделенный специальной аппаратурой, раздавался
перекрывающий крики и стрельбу глухой стук удара.
И снова солдат поднимал автомат. Медлил секунду, выбирая,
выискивая, куда ударить. И снова бил, бил, бил...
Выключите, сказала Ольга, и он не столько расслышал, сколько по
ее губам разобрал это слово. Выключите телевизор, закричала она, крик
был невыносим, потому что он никогда не слышал, чтобы она так кричала:
открытой глоткой, как кричат простые бабы в родилке. Выключите, пусть
будет жара, но выключите это, выключите, просила Ольга, и не слезы, а
пот катился по ее серым щекам.
Он шагнул к монитору, ткнул кнопку, но экран не погас.
Просто сменилась картинка.
Любовь сидела в другой комнате, так же пристегнутая к стулу.
Рядом со стулом стояли ее сапоги, один, со свалившимся набок
голенищем, выглядел убитым, мертвым. Ее босые ступни - коротенькие,
как бы квадратные ступни, как у деревенских девчонок, легко и ловко
ходивших босиком по колкому и смеявшихся над ним, неженкой, с тихим
ойканьем поджимавшим ногу над случайным камешком или веткой, - ее
ступни, которые, откидываясь, она ставила ему на грудь, гладила ими,
сейчас стояли на ледяном крошеве, наваленном в эмалированный таз. Ноги
были низко, за самые щиколотки, пристегнуты к ножкам стула, их
невозможно было приподнять ни на миллиметр, но она и не пыталась.
Голос она, видимо, потеряла уже давно. Откидывая слипшиеся,
потускневшие волосы неловким, птичьим движением головы, она широко
открытыми глазами смотрела на свой экран.
Солдат бил женщину.
Любовь беззвучно открыла рот. Камера подъехала так близко, что он
увидел высохшие потеки на ее щеках - слезы уже кончились.
Услужливый голос за экраном сказал: "Сейчас специальная
аппаратура усилит ее шепот".
Этого не было, услышал хрип Сочинитель, этого не было. Люди не
могут так. Я не верю, этого не было, не было, не было. Выключите же
эту ложь, ради Христа, выключите. Я не верю, этого не было.
Он встал, снял трубку телефона. Соедините меня с Игорем
Леонидовичем, сказал он, срочно. В трубке щелкнуло, раздались короткие
гудки.
Тут же седой сам появился в приоткрывшейся двери. Не входя в
комнату, он прислонился к косяку. Можете выбрать, сказал он, одной из
них мы сейчас выключим изображение, только скажите какой... Ну и
холод, конечно, уберем. Или тепло? Выбирайте быстрее, каждый человек
должен уметь выбирать, когда приходит время. Выбирайте - и вместе с
выбранной мы вас отпустим, черт с вами, езжайте к своим ценителям
куда-нибудь в Калифорнию - все равно от вас здесь только вред. Сами с
вашими подонками разберемся. Ну, значит, Любовь?..
Нет, сказал Сочинитель.
Ну и правильно, сказал cедой. Баба бабой, а жена - это серьезно.
Да и нам удобней. Любочка-то ваша и сама кое-что знает, может, и
подскажет нам, что вы там в нежном бреду в постели болтали... Что ж,
забирайте супругу...
Нет, сказал Сочинитель.
Не понял, сказал седой.
Я был готов к выбору, сказал Сочинитель. Если бы вы больше читали
и хоть что-нибудь понимали из прочитанного...
Седой дернулся, но Сочинитель остановил его, подняв руку, и седой
промолчал.
...Вы бы догадались,что я готов к выбору.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16