Философия - главная    Психология    История    Авторам и читателям    Контакты   

Философия


И обрезать нель-зя - вросло,
и не обрезать нельзя - продолжает расти, раздирая живое... Водевильное
слово - адюльтер.
Она плакала, и все становилось более и более непоправимо, потому
что она уже охрипла, а вечером должна быть важнейшая передача, она
готовилась к ней чуть ли не полгода, теперь она будет распухшая, и
может пропасть голос, потому что несмыкание связок - это возможно в
любую минуту, все ходят под Богом, любой певец, актер это знает и
предпочитает не задумываться, как о смерти, потому что несмыкание -
это конец почти всегда... Она плакала, горько, и он ничего не мог
сделать, потому что нужно было остановить слезы, это главное,
объясниться можно потом, и он просил прощения, ради Бога, ну,
перестань, ну, милая, солнышко, ну, перестань же, зачем ты мучаешь
себя, все это выдумка на пустом месте, ты себя просто заводишь, ну, я
тебя прошу, нет же никакой серьезной причины, я тебя люблю, я тебя
очень люблю, перестань, перестань же...
Она все плакала. Ты ведешь себя, будто меня не существует, будто
меня можно в любой момент включить, завести ключиком, а потом
выключить, и меня нет, все в порядке, а я так не умею, ты, видно,
думал, что можно найти такую, которая сумасшедшая только в постели, а
как оделась, так и рассудительность, так и спокойствие, да? А я вообще
сумасшедшая, и лучше брось, оставь меня! Милый, оставь меня...
Слезы были, как сама любовь - чем дольше, тем невозможнее
прервать, тем отчаянней и безнадежней, уже нельзя было поверить, что
может не кончиться полным разрывом. Но не мог поверить и в разрыв,
потому что, чем дольше длилось, тем разрыв был непредставимее, слишком
много уже было вложено, разрыв становился все больше подобен смерти,
прекращению жизни...
А выхода не было никакого, потому что причинить острую боль там,
где и без того уже безусловно виновен, преступен, вообще невообразимо.
В конце концов, казалось бы, там-то уже пусто, и потому можно все - но
выходило наоборот: ничего нельзя. Недовольный взгляд, недомогание,
несчастье чувствовались как смертная вина, истинный грех. Здесь был не
долг, здесь была кровная связь, родство. Хотелось освободиться, но
освободиться от Ольги было так же нереально, невыполнимо, как
освободиться от своего тела. Тоже неплохо бы, да как?
Ты со своей Оленькой против меня, проплакала она, и он понял, что
это просто истерика, она никогда не говорила об Ольге так зло. Ее уже
трясло. Вы оба идете на меня войной, вы защищаетесь от меня, Боже, ты
от меня защищаешься, что же ты говорил, разве это та любовь, о которой
ты говорил? Ты ее жалеешь, а меня любишь? Нет, ты с ней заодно, а от
меня вы защищаетесь, Боже, я не могу так!..
Это несправедливо, я же просто хочу избежать катастрофы, ты ведь
тоже не можешь бросить его, Андрей этого не заслужил, ты ему обязана,
ты сама говорила о долге перед ним, и дочка, ты же сама говорила, вот
и я тоже... Ее нельзя, понимаешь, нельзя оставить, понимаешь?!
Я... да я разве прошу ее оставить?! Что ты говоришь?! Как тебе не
стыдно мучить меня? Разве я когда-нибудь покушалась на твою семью? Я
знаю свое место - распутная бабенка, - но зачем еще ты его мне
указываешь?
Ничего не получалось. Она бросала трубку, он хватал такси, мчался
встречать после передачи. И все снова было прекрасно, глаза сияли,
люблю, люблю, ничего не хочу, только не бросай меня, - но уже через
полчаса все заводилось сначала, обвинения, обиды, счеты... Все
портилось на глазах...
В октябре начинались съемки, уже были паспорта и визы. В конце
октября должна была уехать и она: на месячную стажировку в Японию. К
этому времени у нее уже был прекрасный английский - независимо ни от
каких переживаний она делала все, за что ни бралась, старательно,
результата добивалась блестящего и быстро. Услышала от него новое
слово и повторяла несколько раз в постели: "Я перфекционистка".
Постели, собственно, не было. Только раз удалось все в той же
мастерской, и этот раз был испорчен: пришел хозяин, позвонил.
Лихорадочно шепчась, одевались, хозяин, будто смущенный, но, кажется,
чем-то и довольный, ждал у подъезда, когда вышли, деликатно
отвернулся. Она, вся в красных пятнах, неловко поправляя поднятый
воротник, стояла за углом, пока он отдавал ключ. В такси ехали почти
молча, поцеловались на прощание быстро и сухо, он будто в бумагу
ткнулся губами. Потом долго, ласково прощались по телефону, и еще из
аэропорта он звонил и клал трубку - все время подходили то дочь, то
свекровь. Ольга ждала у тележки с чемоданами, безразлично спросила:
"Ну что, на студии не отвечают?" - он просто промолчал.
Вот и все, думал он, пока старательные стюардессы возили столики
на колесах и раскладывали подносы с убогим по международным, но
шикарным по отечественным меркам завтраком. Вот и конец, думал он,
расплачиваясь из тоненькой пачки долларов за пластиковую фляжку виски
и сворачивая с нее крышку. Конец жизни, это неизбежно, но тяжко,
хорошо только, что его можно так скрасить, думал он, прислушиваясь к
первому горячему глотку и закрывая глаза, это вроде самоубийства в
ванне, уют горячей воды, и надо закрыть глаза, чтобы не видеть, как
она окрашивается темно-розовым, как толчками выбивается под ее
поверхностью кровь из вены. Наступает жизнь после смерти, Ил-62
неплохое средство для форсирования реки Стикс, и там, потом, еще будут
прекрасные картинки парадиза.
Посмотрим, что они там наснимают, думал он, как они там устроят
натуру для моих ребят. Интересно, какой получится у этого американца
Сергей и кого они нашли для Олейника и для Юры...
Мы будем там играться, думал он, и постановочная группа будет
мучиться с эффектами, и всем будет казаться, что это уже почти
настоящее... А ребята будут париться в Заволжье, и редкий снег будет
змеиться по замерзшим колеям, и ночью тепло будет кончаться в метре от
батареи, а в темной казарме будет стоять ледяное удушье.
Среднее Поволжье. Ноябрь
Брызги жидкой глины, выбитые "Уралами" из глубокой колеи, застыли
и торчали сквозь редкий, непрестанно сдуваемый снег острыми иглами.
Шли по обочине. Сзади приближался, нагонял истеричный,
сбивающийся на визг рык мотора. Виляя и дергаясь, чтобы не ввалиться в
непроходимо-глубокую, по мосты, колею, подъехал ГАЗ-66. По низким
металлическим бортам хлопал плохо закрепленный, в засохших потеках
грязи брезент, откидывающаяся кабина дергалась и дребезжала. За рулем
сидел солдат в затертой до белизны синей куртке с меховым воротником и
по-дембельски сдвинутой на брови маленькой ушанке из свалявшейся до
войлочной плотности искусственной серой цигейки. Рядом с шофером сидел
Барышев - как всегда, словно картинка из альбома форм, на этот раз
почему-то в парадной светло-серой шинели, в фуражке с витым золотым
шнуром и "капустой" вокруг кокарды. Щеки его матово светились ровным,
чуть коричневатым румянцем, ясные, до каждой реснички промытые глаза
смотрели весело и спокойно. Ему можно было дать лет двадцать пять,
подполковничьи погоны выглядели маскарадом.
- Бойцы! - Приоткрыв дверь, он слегка склонился с высоты. Почти
на уровне их глаз оказался сияющий сапог с ровным высоким голенищем,
острым носом - в столичном еще округе, видать, в академии полученный,
парадный, для ежегодных прогулок мимо гранитного морга. -
Здравствуйте, товарищи солдаты... Куда двигаемся? Кто старший?
Если бы про старшего спросил другой, можно было бы принять за
нормальную шутку, но Барышев не шутил никогда - органически был не
способен. Сергей молча отвернулся, ткнул сапогом глиняную колючку, еще
раз ее поддел - обломанную... Юра застыл неподвижно, по привычно
вернувшемуся солдатскому правилу: как только нет нужды двигаться -
расслабиться и застыть. Руки он держал в кармане бушлата, воротник
поднял, тесемки от опущенных наушников чудовищно мятой солдатской
шапки болтались вдоль нечисто - только под утреннюю поверку - выбритых
щек.
- Олейник, я спрашиваю, кто старший? - Барышев не повысил голоса,
продолжал смотреть спокойно, все больше становясь похожим на человека
с плаката по ношению формы. - Вопрос не понятен?
- Старший не назначен, товарищ подполковник, - негромко сказал
Олейник. Он стоял ровно, так что можно было бы при желании считать это
строевой стойкой, но он стоял ровно всегда. - Группа направляется на
третью площадку для занятий. Докладывает капитан Олейник.
- На вас знаки различия рядового. - Барышев чуть откашлялся. -
Вам звание не возвращено, Олейник...
- Так точно. Виноват. - Он приложил ладонь к ушанке. - Разрешите
идти?
Сергей сбил сапогом вторую глиняшку, она полетела вдоль дороги,
распалась на мелкие комки. Юра стоял, глядя в землю.
- Садитесь, я тоже еду на "тройку". - Барышев чуть двинул головой
назад-вбок, показывая на кузов. - Сегодня у вас занятия со мной, я не
хочу вас ждать...
- Сука, - сказал Сергей. В кузове было пыльно, ледяной брезент
все хлопал, их бросало на каждой выбоине. - Какая ж сука! В Кандагаре
он бы покрасовался...
- Брось, охота тебе... - Юра и здесь старался не двигаться и даже
не держался, руки из карманов не вынул, сел сразу на пол у кабины,
чтобы швыряло меньше, и при толчках только голову втягивал. - Не
реагируй. Все ж ведь ясно, чего дергаться? Будешь дергаться - не
выживешь...
- Учитель... Мне раввин не нужен, понял?! - Сергей было заорал,
но Юра поднял глаза, глянул, и Сергей осекся, полез за cигаретой,
долго прикуривал от дергающейся спички. - Ну, прости, сорвалось... Ты
ж знаешь, я не по этому делу... Юр!..
- Не собачьтесь, мужики. - Олейник тоже сидел на полу у кабины,
ноги подтянув к груди, упираясь каблуками в пол, сигарету держал в
едва шевелящихся губах, не вынимая, а ладони спрятал, обхватив себя
под мышки. - Барышев впервые будет сам занятия вести, поняли?
Соберитесь, это если еще и не зачет, то что-то серьезное. Я его знаю,
я вам рассказывал - у нас более профессионального киллера не было,
ясно? Надо собраться...
Машину швыряло, железный кузов гремел, носилась под брезентом
морозная пыль... И нельзя было представить никакого другого мира -
кроме этой серой степи в лишаях снега, серого неба в лишаях облаков,
колеи метровой глубины, мути поверх всего - и холода, холода,
холода... Такого же постоянного, как грязь.
Сергей приподнял край брезента, бросил окурок, плюнул:
- Родина, мать бы ее в гроб!
И прикрыл глаза.
2
Группу уже было просто невозможно выносить. Он неделю терпел, на
площадку являлся точно вовремя, то есть раньше всех, стоял без всякого
дела в сторонке, разглядывая зевак, которые разглядывали русских,
снимающих свое кино с натугой и без улыбок. Но как бы он ни был, ему
казалось, тих и незаметен, а кто-нибудь обязательно подходил, заводил
полный убогого яда разговор. Чаще всего это была хорошенькая, но
низкорослая и расплывшаяся, будто осевшее дрожжевое тесто, дама -
редакторша Леночка. Говорили, что муж этой пятидесятилетней Леночки
был огромное начальство где-то в науке, но это ее не утешало, она
ненавидела всех, кто бывал за границей больше ее, и даже всех, кто
оказался за границей сейчас, вместе с нею, это казалось ей
несправедливым. Впервые, говорила она, случилось такое: сценарист едет
с группой, да не куда-нибудь в Крым, что тоже неплохо, а в Париж, с
ума сойти! Причем с женой! Так ведь она в счет моих постановочных,
робко перебил он. Ну конечно, согласилась она, вы ведь у нас теперь
знаменитость, звезда, против вас никто слова не сказал, и я считаю,
что это вполне справедливо, должен ведь и любой автор, даже
начинающий, вы ведь все-таки, извините, начинающий, что-нибудь
получить... Поговорив так минут пятнадцать, она исчезала до вечера и
появлялась только в гостинице на ночных планерках у Редько. Михаил
Антонович, заявила она в тот вечер в первой же паузе, - когда Редько,
наоравшись, на забаву французским горничным, тяжко глотал пиво, - а
мы, например, сегодня беседовали - тут она кивнула в сторону,
приглашая в союзники, - и пришли с автором к выводу, что в три
съемочных дня нам с этим эпизодом не уложиться. Это совершенно
однозначно... И она решительно закурила, сразу выпустив огромное
количество дыма.
Хотелось умереть. Все-таки не выдержал, возразил: разве мы
говорили об этом, Леночка? Я бы никогда не взялся судить, уложимся или
нет. Я не специалист и вообще не очень представляю, что это такое -
съемочный день, да меня это и не должно касаться, я здесь не для
этого, я здесь...
И замолчал, потому что действительно было непонятно, для чего он
здесь. И все молчали. Редько сделал вид, что ничего не заметил.
На следующий день услышал, как Леночка говорила на чудовищном
английском с Бернаром, оператором - милейшим, абсолютно бессловесным
и, судя по его пре-дыдущим фильмам, очень талантливым парнем. Леночка
объясняла ему, что триллер не в традициях русской литературы, что
серьезный писатель не гоняется за коммерческим успехом и не станет
проводить время, отираясь в группе, экранизирующей его модную, но
совер- шенно пустую вещь. Лишь бы за границу поехать... Зэй лост зе
шэйм, ауэ райтерз, Бернар...
После этого на съемки ходить перестал, шатался по городу. Трещал
пыльный гравий на Елисейских полях, солнце картинно садилось в
Триумфальной арке, со стройки перед Лувром ехали грузовики, там росла
стеклянная пирамида. Чтобы не пачкать улицы, грузовики выезжали по
гигантским щеткам, положенным щетиной вверх, - обметали от
строительной пыли колеса...
Любимый маршрут был длинен, и никто из постепенно появляющихся
французских знакомых не верил, что они несколько раз проходили его с
Ольгой пешком. Шли, привычно переговариваясь - ну почему этого, и
этого, и этого у нас нет и быть не может? - и, как всегда, посмеиваясь
над собой: именно за границей русские особенно счастливо предаются
национальному мазохизму, и все, от качества и, главное, наличия пива
до чистоты в подъездах, не радует нормального русского
путешественника, а огорчает сравнением с отечественным безобразием.
Мирный разговор переходит в мирное же молчание. Шли, наслаждаясь
миром, взаимопониманием, во всяком случае - Ольга. Здесь, во Франции,
ее жизнь выравнивалась, она ощущала свое спокойное и уверенное
существование, постоянно присутствовавшая в ее московском житье тень
угрозы, неопределенность исчезали: он был все время на глазах, все
время занят, а люди вокруг были чужие, и отношения его с ними не
вызывали ревности.
И его тоже на какое-то время охватывал покой. Разглядывал
прохожих, витрины, бесконечные ряды машин вдоль тротуаров,привычно
запоминал детали и радовался узнаванию того, что было известно и
памятно с давних платонических времен, с картинок в "Popular mechanic"
и карикатур в "Крокодиле", с описаний в романах, публиковавшихся
"Иностранкой". Рядом с "ягуаром" жался умилительно интеллигентный и
хипповый "ситроен-дош", разрисованный вишнево-черной загогулиной...
Немолодой твидовый джентльмен, на ходу откинув полу длинного пальто,
совал в карман толстую газету... Деловая дамочка спешила куда-то на
сильно кривых в коленях, тонких ногах, и сумка-портфель крокодиловой
кожи колотилась на ее бедре, кости которого выпирали из-под
классической юбки в клетку "пепито"...
Маршрут был просто гигантским: от вокзала Сен-Лазар, рядом с
которым было главное место съемок, к Большим Магазинам, сделав
небольшой крюк через улицу Будапешт, по одной стороне которой стояли
черные проститутки, а по другой их сутенеры, и идти было неуютно:
через пассажик между двумя зданиями Галери Лафайет, мимо маленького
камерного оркестрика, всегда играющего рядом с распродажей спортивного
трикотажа и одеял, мимо парня, изображающего под магнитофон,
взгромоздясь на урну, оживший манекен; потом к Опере, к тяжелой,
питерски-мрачной колоннаде Мадлен; на Конкорд; по пыльным, лишенным
тени аллеям Тюильри к Лувру; через его двор, сквозь узкий проходик в
углу на мост Академии; наконец, на улицу Сены - и, не чуя ног, сесть
за стаканом пива в успевшем стать любимым кафе "Ля Палетт", одном из
самых понтярских мест Левого Берега. Раскланяться с мгновенно впавшим
в приятельство русским художником в бирюзовом пиджаке, розовой рубашке
и сиреневом галстуке - все сочеталось, черт его дери, все! Вышел он из
беглых, с какого-то торгового советского корабля, матросов, уже здесь
начал рисовать - и за двадцать лет стал вполне парижским
профессионалом жизни с художественным уклоном. Вместе с ним закурить,
конечно, "житан"...
Ольга сидела рядом, наслаждаясь безопасностью, хорошей жизнью и
пампльмусс джюсом. Воздух имел принципиально другой оттенок, чем в
Москве. Здесь совершенно не было расплывчатого золотисто-сиреневого,
четкий серо-синий определял все - окраску стен, неба, тротуара и
интонацию речи.
Думать, что полностью прожил отпущенное, угомонился, впереди
только работа, - и влюбиться впервые, понять, что до этого не было
ничего, совершенно ничего; что все женитьбы, связи, приключения были
не до конца, не на полную катушку, не всерьез; что и не знал,
насколько пошло может совпадать ежедневная реальность с литературой
самого банального, самого сентиментального толка!.. Боже мой, думал
он, этого же нельзя представить - что будешь действительно мучиться не
где-нибудь, а сидя в парижском кафе! Что отношения перестанут быть
игрой и станут жизнью - реальной не меньше, чем боли в подвздошье. Что
иногда даже будешь не в состоянии наблюдать процесс - настолько
погрузишься в его глубь, насколько будешь в потоке...
Он заметил, что плачет. Совсем дошел... Не умею курить, не
вынимая сигарету изо рта, объяснил он Ольге:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16