Философия - главная    Психология    История    Авторам и читателям    Контакты   

Философия


слезы от дыма. Пойду
позвоню в гостиницу, узнаю, не оставлял ли мне месседж Редько.
Он встал из-за столика, перешел маленькую площадь, вошел в будку
с поворотной стеклянной дверью, сунул в щель телефонную карточку,
закрыл шторку щели...
На экранчик высыпали нули и отдельно цифра 69 - столько франков
оставалось на его телефонной карточке...
набрал код международной - 19...
на экранчик выползло 19...
Советский Союз - 7...
7 на экранчике...
Москва - 095...
095...
номер...
прорвался с первого раза, раздался внятный длинный гудок..
Ответил муж.
Господи, сказала Ольга, здесь можно просидеть остаток жизни!
Идем, сказал он, пора спать.
Среднее Поволжье. Ноябрь
От холода, ветра, тоскливой пустоты было только желание сжаться,
сесть на корточки, не двигаться, холод давил, как враждебный взгляд,
заставлял искать неза- метности.
Но они шли быстро и непрестанно. Это отличает опытного солдата,
вора, заключенного - умение заставить себя действовать как бы отдельно
от собственного состояния. Как бы направить вместо себя в дело
подчиненное существо - свое тело, или свой мозг, или то и другое.
Им почти не приходилось разговаривать, теряя время на обсуждение
плана, - они поняли друг друга быстро и почти без слов. Сработал опыт
каждого в отдельности и пять недель общих занятий в холодных унылых
классах.
Занятия вели странные люди.
Был капитан в общевойсковых погонах, с непропорционально огромной
головой, с вогнутым, как у идола с острова Пасхи, лицом. Прилизанные
волосы не прикрывали широкую лысину, маленькие и очень близко
поставленные голубые глаза всегда гноились в уголках, как у медведя.
Мундир был весь в белесых пятнах и сидел нелепо на квадратном, шириной
в сейф, торсе. Капитан не признавал спортзала и вел занятия в
небольшой комнате, заваленной полусломанными столами и стульями.
Мундира он не снимал. Сергею на второй день едва не сломал челюсть,
несмотря на то что курсанты были в защитных боксерских шлемах. Юра
сделал над собой усилие, вышел на середину комнаты - и успел схватить
ножку стула... Но капитан чуть дернул чудовищной башкой, ножка
скользнула по прилизанным волосам и опустилась на погон с малиновым
просветом; погон оторвался. "Молодец, еврейчик, - сказал капитан, - не
боишься..." Подвигал плечом под оторванным погоном - и, почти не
пригибаясь, двинул Юру левой в низ живота. С бушлата, который Юра
получил разрешение не снимать из-за склонности к простудам, полетели
пуговицы. Юра пригнулся, и капитан, занеся над его затылком сцепленные
в замок руки, сказал: "Удар обозначаю. После удара тело противника
должно быть уничтожено, потому что причина смерти может быть
установлена..." Сергей сидел на полу, закинув голову, чтобы остановить
кровь, Юра кашлял и хрипел. Капитан усмехнулся: "Мой удар они знают,
сразу поймут, кто учил..." Олейник уже подходил к нему. Капитан
смотрел на него, все еще усмехаясь. Усмешка еще была на его лице,
когда он лежал в углу, а Олейник стоял над ним, обозначив ломающий
горло удар ногой. "Ты на занятия больше не ходи, - сказал капитан, не
пытаясь встать. - Ты дерешься хорошо, я в следующий раз отвечу
полностью, потом за тебя не отчитаешься".
Приходил человек в камуфлированной полевой форме, но без знаков
различия вообще, красавец, в котором Сергей долго пытался узнать
своего знакомого, а потом сообразил, что парень просто одно лицо с
Полом Ньюменом. Красавец был молчалив и только тихонько мычал про себя
невнятную мелодию, когда готовился к стрельбе или рассматривал
измочаленные мишени. Стреляли и в тире - в холодном ангаре, в котором
никогда не оседала белая пыль осыпавшейся штукатурки, и на открытом
стрельбище, туда топали полчаса по грязи, красавец приезжал на "Волге"
с солдатом за рулем. Шел к траншее, держа в левой руке за ремни
"калашников" и М-16, в правой - большой рюкзак с патронами россыпью и
снаряженными рожками. Однажды Олейник отстрелялся хуже обычного;
чувствовал себя плохо, видимо, подскочило давление - накануне опять
пытался выяснить у Барышева хоть что-нибудь о Гале, но тот отвечал,
как магнитофон: "Вам будет сообщено, когда положено... Продолжайте
занятия... Вам будет сообщено..." И на стрельбище никак не удавалось
наладить дыхание, в голове стучало, особенно остро и отвратительно
чувствовался запах выстрелов... Он всадил две короткие очереди из
"калашникова" в самый верх мишени. Красавец глянул на него брезгливо,
взял автомат в одну руку, повел стволом - и через минуту солдатик
бегом принес щит. Мишень была перерезана ровнейшим крестом, пули
легли, как по линейке, и даже расстояния между пробоинами были
примерно одинаковыми. А красавец еще раз приподнял автомат - и на
следующем щите пули нарисовали круг. Он переложил автомат в левую
руку, расстегнул кобуру, всегда висевшую у него на поясе, и наконец
обнаружил ее содержимое - никелированный ТТ. Огля- делся... Ровный
серый свет лился на грязный пустырь стрельбища, на разбитую дорогу и
серо-зеленое поле вокруг. Вдоль дороги тянулись, провисая и взлетая к
столбам, провода, метрах в ста на них нотами расселась стайка
воробьев. Красавец поднял пистолет, выстрелил три раза. Три
растрепанных комка полетели на землю. "Занятий сегодня не будет, вы не
готовы", - негромко сказал красавец и пошел к "Волге", тащя за ремни
оружие.
Вождением занимался совсем молодой малый с простоватым испитым
лицом пэтэушника, в облупленной летной кожаной куртке и солдатских
штанах, заправленных в нечищенные хромовые сапоги, смятые гармошкой на
сверхъестественно кривых ногах. Водили грузовой ЗИЛ, "уазик", "Волгу"
со специальным двигателем, полицейский БМВ - по бетонке, асфальту,
самому разбитому проселку, по полю в сгнившей стерне, среди мертвых
деревьев редкой рощи... Перелетали на "Волге" метровую траншею.
Взъехав правыми колесами на эстакаду, специально переворачивались на
грузовике. Лучше всех получалось у Юры, мотоциклетный навык сгодился.
Сергей ничего не мог с собой поделать - боялся. "Мать твою в кудри, -
сказал малый, - из тебя водила, как из говна пуля..." Выпихнул Сергея
из кабины, рванул к эстакаде. Перевернувшись, ЗИЛ встал на смятую
крышу кабины, заскользил, скребя по дороге и разворачиваясь вперед
кузовом. "Эй, - заорал малый через открытое окно, - сюда идите,
салаги! Смотрите, как люди ездят..." Он висел в кабине вниз головой,
упершись коленями в приборную доску, руками в прогнувшуюся крышу.
"Понял, что главное, кудрявый? - обра- тился он к Сергею и сам
ответил: - Главное не бздеть, в кабине и так душно".
С Юрой еще отдельно занимался радист, невысокий, складный майор в
модных очках. Металлическая оправа оставляла на тонком носу красные
вмятины, заметные, когда он, сняв очки и низко наклонившись, наблюдал
за Юриными руками. Однажды Юра, почувствовавший к этому
интеллигентному парню и блестящему профессионалу симпатию, пошутил: "У
них здесь связь - черта оседлости, да, майор?" И встретился с таким
неистово ненавидящим взглядом близоруких карих глаз, что осекся. "Из-
за таких, как ты, - тихо сказал майор, - меня в училище принимать не
хотели... Из-за предателей... Я к Арафату просился, понял? Я вас
ненавижу, всех..."
С Олейником стал заниматься азиат, не то киргиз, не то кореец,
работали в спортзале, в кимоно, но иногда и на воздухе, в полевой
армейской форме. Уровень восстанавливался быстро, однажды азиат
проиграл вчистую, и Олейник, к собственному удивлению, пришел в
хорошее настроение. Все нормально, подумал он, Галя жива, я жив,
значит, все еще можно сделать, поправить, я их сломаю, они еще ни разу
не одолели меня до конца, я всегда выползал... Он поклонился азиату и
пошел к казарме, повторяя про себя: "Галя жива... Галя жива..."
В казарме, в огромном зале, заставленном рядами пустых коек, из
которых застелены были только их три, да еще три, стоявшие с ними
вперемежку, - на этих спали трое человек явно не призывного возраста,
но обмундированных в обычное, солдатское - в казарме они почти не
разговаривали между собой. После занятий не было сил, при надзирателях
не имело смысла, да и без разговоров все было ясно. В субботу, после
обеда, шли в штабной двухэтажный кирпичный барак. Садились у стола,
неотрывно глядя на простой телефон с треснутым диском. Раздавался
звонок. Первым брал трубку Олейник, а соединяли первой почти всегда
Юльку. Лицо Сергея приобретало зеленоватый оттенок, как обычно бывает
у рыжих, когда они бледнеют. Двое выходили в коридор курить - до
короткого звонка отбоя. И снова звонил телефон, и снова...
Все были живы, сыты и здоровы. Юлька матом не ругалась, говорила
только по-английски и всегда об одном и том же: ей ничего не нужно,она
вполне легко терпит, пусть Сережа не волнуется, конечно, она кошка, но
даже кошка от испуга может забыть о своем естестве...Naturally, I
need... but not so extremely, You see? Honey, believe me, this true...
love - after. You see? I fuck such shit, like love, without you...
Ютта говорила спокойно, коротко, давала трубку Конни, парень
говорил, что у него все в порядке и он уже подтягивается на притолоке
двенадцать раз, потом Ютта брала трубку снова - только чтобы закончить
разговор: "Gott sei mit dir! Yurik..." Когда Сергей и Олейник входили
в комнату, лицо Юры было мокрое, все, сверху донизу, как будто он
умылся, не вытираясь. Он доставал платок и вытирал слезы, не
отворачиваясь.
Галя почти не плакала, только повторяла: "Володя... Володенька,
ты не болеешь? Не болей... Володя..." Однажды вместо нее он услышал
приятный женский голос с заметным южным выговором: "Владимир Алексеич?
Та вы не волнуйтесь, у Халы все в порядке, просто охрипла немножечко,
так просила позвонить, а через недельку она сама вам усе расскажет, и
еще просила поцеловать, так я вам и передаю же..." Потом Галя
выздоровела, но как раз в ту неделю у него звенело в ушах, и, когда
работал с азиатом, перед глазами плыли цветные круги.
...Теперь они шли по пустынной дороге - три человека, слишком
легко одетых для конца ноября. Первым шел Сергей. Его рыжие кудри
были скрыты туго натянутой вязаной шапкой, зеленая полувоенная
куртка застегнута до горла, джинсы заправлены в высоко зашнурованные
желтые ботинки. Слева куртка топорщилась - там под ней висел стволом
вниз "узи", он выбрал его, а не "калашников", и это был его последний
жест отвращения к стране. Старшина-оружейник хмыкнул и выдал автомат.
Карманы куртки были набиты магазинами - больше он не взял ничего.
Юра шел вторым. На нем была черная нейлоновая шапка с длинным
козырьком, широкая короткая кожаная куртка на меху, черные спортивные
штаны-шаровары и высокие кроссовки. В левой руке он нес длинную
спортивную сумку. Из-под шапки провод наушников незаметно тянулся под
куртку, да если бы кто и заметил, решил бы, что парень, по виду
обычный фарцовщик или качок, слушает на ходу вокмэн, наслаждается
Розенбаумом или Токаревым. Но провод тянулся к мощной рации, висящей
на Юриной груди, и в наушниках непрерывно повторялось: "Восемьсот
сорок один, семнадцать, девять... восемьсот сорок один, семнадцать,
девять..." Механический голос бубнил, и это означало, что все идет по
плану, что двигаться в том же направлении с той же скоростью и
готовность акции - получасовая.
Последним шел Олейник. Клетчатую английскую кепку он низко
надвинул на глаза, руки глубоко сунул в большие карманы бежевого
шерстяного пальто, легкие замшевые ботинки - любимая его модель, та
самая, что была испытана еще солдатами Монтгомери в пустыне, - он
ставил твердо, и при каждом шаге отмечал про себя, что лучшей обуви
для прыжка не найдешь - лучше работать только босиком. Но не в России
в ноябре...
Они шли примерно метрах в тридцати друг от друга, и в наушниках
Юры все бубнил тот же голос: "Восемьсот сорок один, семнадцать,
девять... Восемьсот сорок один, семнадцать, семь..." Готовность была
уже двадцать минут.
Сергей остановился, повернулся лицом назад - как бы от ветра -
прикурил. Подошел Юра. Чуть ускорив шаг, подтянулся Олейник.
- Владимир Алексеич, - Сергей затянулся, дал прикурить Юре, - как
все-таки думаете, неужели правда, что работа на уничтожение? Неужели
они своих подставят только для тренировки? Вы верите?
- Не то что верю. - Олейник сплюнул, бросил сигарету, задавил ее
подошвой, помолчал мгновение. - Не то что верю... Уверен. Знаю точно.
Своих? Да спорить могу, что именно своих они и подставят. Еще и
объяснят им: группа опаснейших преступников, вам непосредственно
командование поручило обезвредить... Вот другое дело, я удивляюсь,
почему они нас не жалеют? Ведь они серьезно пахали, чтобы нас на
родину приволочь. И здесь учили - будь здоров... Неужели ради
тренировки они нас под автоматы подставят? Сначала не верил, а теперь
понял: как раз логично. Если мы эту тренировку не пройдем, то мы им
вообще не годимся, и тогда все равно вся их работа насмарку. А если
пройдем - им за это никаких своих не жалко. Подумаешь, лейтенанта-
другого мы замочим... Слишком серьезная у них готовится для нас
работа, они, чтобы все проверить, и генерала подставят...
- Пятнадцать минут, - сказал Юра. - Пятнадцатиминутная
готовность, все по плану, первый вариант. Отвечать?
- Ответь, - сказал Олейник, сунул руку в карман пальто и вытащил
"кольт-45", - ответь, что дальше действуем сами, на связь выходим
только после акции, если все будет удачно...
- А если неудачно? - Юра подвинул ко рту микрофон, закрепленный у
него под подбородком.
- Если неудачно, некому с ними связываться будет, - сказал
Олейник и, легко пружиня, как на стайерской тренировке, побежал к
автобусной остановке впереди - все в трещинах и осколках две
стеклянные стены под прямым углом и навес.
Тут же Сергей пересек дорогу и поднял руку, будто голосуя на
пустом шоссе. Отвыкли мы все-таки от этой жизни, подумал Юра, руку
поднимает, как настоящий хич-хайкер, большим пальцем вверх, в России
голосуют совсем не так.
Он сам ссыпался в кювет, лег, расстегнул сумку, вытащил и уткнул
в плечо упор короткой трубы гранатомета. Шум моторов уже был слышен.
...Первая машина взорвалась сразу. Вторая, ползя юзом и
разворачиваясь поперек дороги, влетела в костер. Третья затормозила
и на порядочной скорости поехала задним ходом. Сергей лежал,
короткими очередями валя одного за другим выскакивающих из второй
машины. Юра встал в кювете в рост, его гранатомет дернулся, но он
не попал - в третьей машине только посыпались стекла, она
остановилась. Сергей бежал к ней, он уже оказался без куртки,
бронежилет, плохо подогнанный, шлепал на бегу. Пробегая мимо одного из
лежащих на дороге, он на мгновение опустил ствол автомата и выстрелил
- лежащий, видимо, показался ему живым. Тело подбросило над асфальтом.
Из третьей машины прогремела автоматная очередь, бестолково длинная.
Сергей упал и, быстро перекатываясь с живота на спину, свалился в
кювет. Олейник в два прыжка оказался на крыше третьей машины, его
"кольт" загрохотал: он стрелял сквозь крышу, звук был такой, будто
работает кузнечный пресс. В это время багажник третьей машины
распахнулся, и, словно чертик на пружине, вырос из него человек с
автоматом в руках. Он не был виден Сергею, а между ним и Юрой лежал на
крыше машины Олейник. Но автомат уже вылетел из рук человека, и уже он
сам опрокинулся, упал на дорогу, и Олейник уже понял, что третий удар
не нужен - человек был безопасен, хотя, вероятно, еще жив: подошвы
любимых ботинок были мягкими, убить даже сильным ударом здорового
мужика невозможно...
Вертолет сел метрах в восьмидесяти. Барышев - в безукоризненно
уставной полевой форме, в идеально точно сидящей пятнистой каскетке и
ровно настолько, насколько положено, открытой тельняшке, подошел
спокойно, не глядя на обломки машин и трупы.
- С заданием справились, - сказал он. - Капитан Олейник, сержант
Никифоров, рядовой Цирлин, я объявляю вам благодарность от лица
командования. В расположении части вас ожидают ваши близкие, вам будет
предоставлено увольнение на трое суток каждому. В гостинице для
офицерского состава вам будут выделены комнаты...
Объезжая вертолет, уже приближались грузовики и тягачи - через
час следов на дороге не останется.
Юра шагнул к Барышеву и, совершенно позабыв всякую науку, по-
харьковски просто дал ему по морде. На пятнистую куртку быстро-быстро
закапала кровь.
- И попробуй ему ответить, сука, или заложить, - сказал Сергей.
- Вернетесь в часть вместе с труповозкой, подполковник, - сказал
Олейник, - а мы пошли к вертолету. И Сергей не шутит, да и я тоже вам
советую про эту оплеуху помнить молча.
Из-за руля второй машины вытащили полуобгоревшее тело.
Облупленная кожаная куртка висела клочьями, сапоги с голенищами
гармошкой скребли по земле. Чуть в стороне лежал человек с вогнутым,
как у идола с острова Пасхи, лицом. Прилизанные волосы отклеились от
широкой лысины, прядь их свесилась и шевелилась под ветром.
Проходя мимо тягача, Сергей что было силы шваркнул "узи" о
гусеницу и отшвырнул обломки автомата.
3
В гостиницу после приема в мэрии вернулись в третьем часу ночи.
В маленьком холле пахло теплом, хорошим табаком, кофе, чудесной
парфюмерией. Не было сил больше переставлять ноги, она не пошла вместе
со всеми к лифту, а присела в кресло - не то старинное, не то
стилизованное под старину, здесь нельзя было понять: кожа, глубоко
утопленные медные шляпки обивочных гвоздей, потертое красное дерево
подлокотников. Рядом с креслом стояла девственно чистая медная
пепельница на высокой ножке.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16