Философия - главная    Психология    История    Авторам и читателям    Контакты   

Философия


Так, на поэтическую лабуду: «Бутон раскрылся, роза красна — и зелен лист», — шут, не дрогнув, отвечает: «В кровати рядом с королевой шлюха спит!» При этих словах Кэтрин Парр выдала шуту два золотых, поблагодарив за прямоту и честность. Еще более романтические рассуждения о том, что в башне неподалеку растет цветок, которому принадлежит сердце короля, разбиваются о прозаическое замечание Соммерса: «Не пройдет и часу, она нассыт, как свинья, и издаст пердеж». Попытку Германского императора соревноваться с Уиллом в возвышенности, еще более сомнительную: «Император славен, трон его высок, кто его враги?» — справедливо парирует средневековая сентенция: «Конечно же черви, которые обглодают его скелет, хочет он того или нет». Похабно-фекальный юмор Уилла Соммерса имеет глубокие корни. В диалоге между Соломоном и Маркольфом тема испражнений является одной из ведущих:

Соломон: Когда небо затягивается облаками — быть дождю.
Маркольф: Когда собака выгибает спину, то хочет срать.
Соломон: Все тропинки ведут к одной дороге.
Маркольф: Все кишки ведут к одной какашке.
Соломон: От доброго мужа — добрая жена.
Маркольф: От отменной трапезы — отменный стул.
Соломон: Благослови справедливого, и обретешь великую награду — не от него самого, так от Господа.
Маркольф: Благослови пузо, и получишь за то великое облегчение — не из уст, так из задницы.
Особое внимание стоит обратить на разрабатываемые двумя спорящими иерархии — государственную или фекальную:
Соломон: Двенадцать харчевен — целое поместье. Маркольф: Двенадцать потуг порождают одну какашку.
Соломон: Двенадцать управителей поместий — целое графство.
Маркольф: Двенадцать какашек — целая куча дерьма. Соломон: Двенадцать графов — целое герцогство. Маркольф: Двенадцать куч дерьма — целый горшок «повидла».
Соломон: Двенадцать герцогов — целое царство. Маркольф: Двенадцать горшков повидла — целый чан «вина».
Соломон: Двенадцать царств составляют одну империю.
Маркольф: Двенадцать чанов — целый обоз нечистот.
В этом противостоянии «большого» и «низкого» симпатии читателя и слушателя, вне всяких сомнений, оказываются на стороне Маркольфа, ему приходится быть куда более изворотливым, изобретая «дерьмовую» терминологию. Риторика вопросов и ответов, скорее всего, восходит к классическим образцам, в том числе к истории об Александре Македонском и индийских гимнософистах.
Знаменитый шотландец Джордж Бьюконен (1506 — 1582) был не столько шутом, сколько воспитателем молодого короля Якова VI Стюарта, поэтом и ученым. До сих пор рассказывают историю о том, как, отправившись в город, Джордж Бьюконен повстречал на мосту рыцаря, который встал шуту поперек дороги, обнажив меч. Бьюконен вышел из этой истории победителем и побежал просить у короля прощения, представив дело следующим образом:

«— Ну, я, самой собой, тоже вытащил меч, и мы стали сражаться.
— Так, — сказал король, сгорая от любопытства, — хорошо подрались?
— Угу!
— Я рад, что драка пришлась тебе по душе.
— Ну да я и сам себе рад, — ответил шут, — Вы прощаете, Ваше величество?
— И что же ты такого натворил?
— Как бы это сказать, я с размаху сбросил его шляпу с моста…
— Пустяки, признавайся, что ты там натворил!
— Лучше простите мне то, что я со всего размаху… А тут и шляпа — с моста.
— Конечно, Джордж, ты прощен, еще раз прощен и можешь чувствовать себя самым прощенным из всех, кто просил у меня прощения.
— Отлично, Ваше величество! А то ведь с размаху вместе со шляпой у него и голова улетела!
Простив шута за шляпу, сброшенную с моста, король уже не мог наказывать за то, что одним ударом удалось снести вместе с нею!»
Но изначально в роли обезглавленного рыцаря выступал епископ… Бьюконен стяжал славу человека, острого на язык. Однажды король Франции продемонстрировал ему картину: изображение распятия в окружении двух высокопоставленных особ — самого короля и Папы Римского. «Спасибо, — отозвался шут, — мне частенько говорили, что Спаситель был распят в компании двух разбойников, но теперь мне доподлинно известны их имена». Бьюконен научил Якова,» те времена еще шотландского короля, обдуманно подходить к делам государства. Зная манеру Якова подписывать бумаги не глядя, он подсунул ему рескрипт, передававший королевскую власть шуту сроком на 15 дней:

«Едва заполучив бумагу назад, он отправился прямо к королю и сказал, что его время на престоле закончилось. Король вскочил от удивления, и Джордж, не мешкая, уселся на трон, провозгласил себя королем и сказал: „Ты, некогда владевший короной, станешь моим дураком, я теперь — мудрейший из людей". Король был возмущен до глубины души, но тут Джордж продемонстрировал бумагу за его собственной подписью и печатью. С этих пор король всегда вникал в то, что подписывал».
Как Уилл Соммерс до него и Арчи Армстронг после, Бьюконен был, не в последнюю очередь, выдающимся политиком и дипломатом. Он ездил с посольством в Италию, а на провокационное письмо французского короля, содержавшее риторическую фразу: «Если я приду, если я приду, если я приду!?» (издевательский намек на «пришел, увидел, победил» Юлия Цезаря), со спокойствием ответил: «И придешь, и придешь, и придешь» (то есть «где сел, там и слез», приходить — приходи, но только из этого еще ничего не следует). Подобный ответ полностью разрядил обстановку. В истории шутов наблюдается примечательная преемственность. Скоггин унаследовал шутки Маркольфа, Уленшпигеля и даже Гонеллы, Бьюконен принял эстафету у Скоггина, и уже его, правда абсолютно безосновательно, изгоняли из Шотландии (чтобы он мог вернуться, насыпав в туфли английской земли) или отводили в уборную, показать портрет Уильяма Уоллеса (англичанин утверждал, что «из почтения перед шотландцами мы держим его изображение и по сей день там, где испражняемся»). Национальный колорит шуток оттеняет большинство историй, которые рассказывают о Бьюконене. Однажды, когда английский епископ прошелся насчет шотландского пьянства, Бьюконен парировал выпад. «Как, вы — шотландец? — Да, — ответил Джордж, — я скотт. — Епископ поинтересовался: далеко ли скотту до пьяной скотины. — Сейчас не слишком — всего лишь протянуть руку на ширину стола. — А епископ и Джордж находились как раз друг напротив друга. Епископ вскочил и вышел, покраснев от ярости, а прочие гости чуть не вывихнули себе челюсти, смеясь над этой шуткой».
Любимым шутом королевы Елизаветы был Ричард Тарлтон (ум. 1588), говорят, что иным фаворитам приходилось добиваться не только внимания королевы-девственницы, но и, в первую очередь, ее шута. Тарлтон, который в молодости пас свиней, умело высмеивал графа Лестера, а именно граф привез его ко двору, регулярно присутствовал на королевских ужинах и славился тем, что мог вывести королеву из депрессии. Слава Тарлтона была настолько велика, что его портреты и несколько веков спустя все еще украшали вывески питейных заведений. В свободное от борьбы с невеселым настроением монархини время Тарлтон совмещал придворную карьеру с игрой на подмостках, и именно он принес на сцену образ шута, героизированный Шекспиром. Примечательно, что все шутовские роли в «Глобусе» исполнял непосредственный ученик Ричарда Тарлтона, Роберт Армии. К сожалению, к тому времени, когда Шекспир написал «Генриха VIII», Армин уже ушел со сцены, и Уильяма Соммерса было сыграть некому…
Считается, что Тарлтон веселил королеву скорее сценическими репризами, чем сентенциями на злобу дня. Этим он отличался от многих своих предшественников, например, Пэча, однажды приглашенного (после нескольких десятилетий изгнания) к королевскому двору. Королева поинтересовалась, на какие недостатки Пэч может ей указать, но прославленный (к тому времени) ученый муж — а его предупреждали быть осторожнее — не сдержался и ответил: «У меня нет обыкновения рассуждать о том, о чем судачит весь город». Больше Пэча во дворец не звали… «Книга шуток Тарлтона», сочинение апокрифическое, вызывает недоумение у современных ценителей острого слова. Неужели это (!) может быть шуткой:

«Тарлтон, пребывая в веселом настроении духа, сидел со своей женой и вдруг сказал ей: „Кейт, ответь мне на один вопрос, только не солги, и получишь золотой". И она огласилась на том условии, что в случае проигрыша ей придется отдать ему монету. А Тарлтон ей: „Кейт, скажи мне, рогоносец я или нет?" Она же не проронила ни слова, стояла молча, несмотря на то, что он по-всякому побуждал ее дать ответ. Тарлтон понял, что она не собирается говорить, и потребовал золотой. „С чего, — спросила она, — разве я наврала?" — „Нет", — ответил Тарлтон. „Ну тогда, дурень-муженек, я и выиграла пари". Тарлтон в гневе сочинил стихи:
Пустой болтовней она мужа изводит,
Молчаньем и то вокруг пальца обводит».
Шут Якова I Стюарта низкорослый Арчи Армстронг, подвизавшийся к тому же в роли придворного лоббиста, демонстрировал не только чудеса остроумия, но искусство политики. «Говорят, будто король любил его настолько, что редко совершал поступки, не спросив у Арчи совета, так что едва ли Арчи мог заполучить больше власти, стань он, например, регентом королевства». История появления Арчи при дворе весьма необычна. «Младшие судейские чины выследили вора, кравшего овец на границе, и по его следам добрались до расположенной посреди верескового поля хижины, где не обнаружили никого, кроме полоумного юноши, качавшего на коленях своего маленького родственника. Разочарованные офицеры уже было собирались уйти ни с чем, но тут им пришла в голову мысль обыскать… колыбельку, и младенец, к их удивлению, оказался той самой овцой, которую разыскивали. Ловкий, но приведенный в замешательство преступник был схвачен на месте и доставлен в Йедбург, где в то время правил выездной суд Якова VI. Когда Арчи Армстронга — а вором был именно он — приговорили к смерти за его преступления, он стал умолять короля, дескать, человек он темный и бедный, только совсем недавно узнал о Библии и вот теперь ради спасения своей души хочет прочесть драгоценный том: может быть, его величество проявит милость и отложит казнь, покуда он не справится с этим? Благородный монарх с легким сердцем удовлетворил прошение, и тут Арчи обрадовался и сказал с ухмылкой: „Забери меня дьявол, если я прочту оттуда хоть одно слово, покуда глаза мои открыты!" Королю настолько понравилась эта шутка, что он нанял этого малого к себе на службу». Известно, что во время сватовства принца Карла к испанской инфанте Арчи с помощью своих шуток настолько быстро «навел мосты» с мадридским двором, что виделся с невестой куда чаще и регулярнее жениха. Поездка принца не вызывала особой радости и у самого короля, так что Арчи заявил: «Вашему величеству следует поменяться со мной головным убором». — «Это почему?» — спросил король. «Потому, — отозвался Арчи, — что не я послал принца в Испанию!» — «А что ты скажешь, если принц вернется домой?» — «С удовольствием я сниму шутовской колпак с вашей головы и отправлю его королю Испании». Известно, что эту шутку повторяли при дворах Европы не один раз, шут Франциска I, Трибуле, до смерти напугал подобным образом императора Карла V, рискнувшего посетить Францию (читателю этот эпизод хорошо знаком по роману «Асканио» Александра Дюма). «В другой раз во время торжественной процессии по улицам Мадрида первый министр испанского короля Филиппа IV граф Оливарес спросил Арчи, верит ли тот, что „Христос находится сейчас здесь?" — „Нет, — ответил Арчи, — ведь передают, как я слышал, что, когда Он был на земле, какие-то воры и мерзавцы распяли Его, а потому Он не собирается появляться снова в той же компании". Тогда Оливарес заставил ответить Арчи еще на один вопрос: „Верит ли он, что Его Святейшество Римский Папа настолько непогрешим, что не может ошибаться, и если он скажет, что твой красный плащ — черен, то ты обязан ему верить?" Арчи переспросил: „А что думает ваша светлость?" — И пока граф замешкался с ответом, произнес приговор: „Если Папа так говорит, то у него плохо со зрением!" Когда об этом было доложено королю и королеве Испании, они от смеха назначили шуту пенсион в сто монет».
Литература знает немало примеров циклизации. Бывают циклы с четко заданным числом составляющих: по одному стихотворению или отрывку на 365 дней в году («Фасты» Овидия), на четыре времени года, двенадцать месяцев, каждый из ветров или знаков зодиака, алфавитные поэмы (по числу букв или рун), семь граций или семь мудрецов. Иногда состав остается на усмотрение автора — он сам определяет, какие названия или понятия должны быть объединены в цикл. За примерами далеко ходить не надо: «Корабль дураков» Себастьяна Брандта, где перечисляются людские пороки, или уже упоминавшаяся анонимная «Пляска смерти», где Доктор Смерть проходится по всем ступеням социальной лестницы. «Любознательные поиски Джека из Дувра» — из той же серии. Сборник рассказов выстроен по географическому принципу и объединен рамочным сюжетом — поиском самой большой глупости. Естественно, ей суждено обнаружиться именно в столице. Джек собирает истории по городам и графствам Английского королевства: при случае читатель может изучить реальную историческую географию того времени. Несмотря на то что маршрут Джека вряд ли рационально воспроизводить пешим ходом (равно как и с помощью иных средств передвижения), определенная пространственная логика в нем все же наблюдается. Джек начинает в Хантингтоне и планомерно продвигается на север и на восток, делает круг, завершая его в Виндзоре, затем отправляется на второй круг через Девоншир и Корнуолл, завершая свое путешествие в Лондоне. Сам Джек родом из Кента, но там он, судя по всему, решил дураков не искать.
Маршрут этот может иметь вполне прозаическое объяснение — он похож на путь, который проделывали труппы актеров (вспомните «Гамлета»), путешествуя по городам Англии с представлениями.
Цикл историй Джека из Дувра кажется бесхитростным на фоне таких произведений, как «Декамерон» Джованни Боккаччо или «Кентерберийские рассказы» Джефри Чосера. Рамочный сюжет донельзя прост, большинство из рассказов позаимствовано из средневековых сборников назидательных новелл, но сдобрено местным, английским колоритом. О Джеке из Дувра нам не известно ничего, кроме упоминания этого имени в прологе к «Рассказу повара» Джефри Чосера, где упоминается тот, кто всучивал дважды остывшее и дважды подогретое угощение . Очевидно, что плут этот был еще тот. На самом деле под этим именем скрывается сушеный засоленный хек (или «морская щука»), а его портовое происхождение идет оттуда же, откуда обычай выставлять на стол «дуврское» вино — опивки, собранные со столов и налитые в новую бутылку: «Dover» понимали как «to do-it-over-again» (повторить еще раз). В 1601 году к сборнику рассказов Джека из Дувра было опубликовано продолжение; выходит, сам сборник напечатали еще во времена королевы. Елизаветы. Единственная сохранившаяся копия относится к 1604 году. Книги должны были продаваться в магазине с вывеской в виде папской головы над дверью таверны, неподалеку от биржи».
Другое дело «Парламент, протертый до дыр» — сегодня этот трактат известен по двум брошюрам, изданным в 1608 и 1615 годах. Если во времена Высокого Средневековья основным объектом пародии становились церковная служба и Святое Писание , то в новые времена ничего лучше постановлений парламента нельзя было и придумать. Ленивый не создавал в ту далекую эпоху поэтических, политических или религиозных обществ. Уже даже не важно было «ради чего», главное — обнаружить объект для агитации «против». Подходили идиоты, неверующие, женщины, еда, ведьмы, ханжи, паписты и так далее. Мы знаем эту эпоху по пьесам Шекспира и его современников и по сонетам того же Шекспира и иже с ним. По правде говоря, век или полтора века спустя после того, как Уильям Какстон завез в Англию печатный станок, в типографиях Лондона издавалась литература самого разного рода (долгое время не удостаивавшаяся в учебниках более чем одной страницы на тысячу): подробные отчеты о разоблачении и сожжении ведьм перемежались с рассуждениями о вреде табака или бесчестной игре в кости. «Парламент, протертый до дыр» — это устав и постановление одновременно, поскольку надо было себя занять. В Лондоне уже два века боролись с проституцией всеми возможными и невозможными способами: так, еще в 1393 году всем после девяти часов вечера запрещалось покидать пределы города и отправляться в его окрестности, куда переселили дам легкого поведения, к тому же ночью по городу запрещалось ходить в маске (а то некоторые отправлялись искать приключения, пряча свое истинное лицо). Свободное время уходило на творчество. Или на игру в кости.
Трактат, разоблачающий всю подноготную игры в кости, известен в двух копиях, которые, судя по владельческим записям, относятся еще к первой половине XVI века. Шулерство, игра в наперстки, финансовые пирамиды и подобного рода забавы — удел не только обществ периода кризиса и упадка. Игра в кости считалась пороком благородных, поскольку сам император Август, если верить Светонию, был к ней пристрастен и охотно спонсировал своих партнеров по игре . Естественно, в подобных играх не обходилось без мошенничества. Опубликованный в 1575 году памфлет «Сотоварищество мерзавцев» так описывал один из трюков этих пройдох:
«Подобная публика, как правило, — это особая разновидность бродяг-бездельников, распознать которых довольно трудно, так богато они разряжены. Иногда им прислуживает лакей, иногда — нет. Их главное занятие — проводить время в местах, где собираются для благородного времяпрепровождения джентльмены и прочие достойные граждане. Например, в соборе Святого Павла, в госпитале Христа или же на королевской бирже. У них обширные знакомства, они постоянно заняты тем, что стремятся привлечь в свою компанию все новых и новых достойных людей. Но их главная цель — заводить знакомства с теми (о ком они узнают благодаря усердному наведению справок), кто недавно получил порядочную сумму денег. Это могут быть молодые джентльмены, прибывшие в Лондон изучать право, или же торговцы, или представители других занятий, которые недавно получили от кого-либо крупную сумму денег для определенных целей. И вот, когда такая добыча намечена, они умеют втереться человеку в доверие, весьма любезно приглашают его позавтракать вместе и ведут в какое-нибудь хорошо им знакомое и заранее условленное место.
В это время на сцену выступает один из их шайки, человек уже в летах, поднаторевший во всякого рода обманах и хитростях. У него может быть фальшивая седина, морщины на лице, согбенная спина, — как правило, он еще и хромой, как будто от старости. Одет он подчеркнуто бедно, на нем дотертый плащ домашней выделки и поношенная шляпа. И вот этот смиренный старец появляется в заведении, будто бы никому не знакомый, тихонько присаживается на краешке скамьи поближе ко всей компании и заказывает себе кружку вина стоимостью в один пенни или пинту эля, что незамедлительно и получает.
Какое-то время он сидит вот так в одиночестве, грызет кусок хлеба или другую немудрящую еду, а остальные из шайки тем временем находят способ вступить с ним в шутливый разговор. Они спрашивают старика, откуда он родом и чем занимается, на что он обычно отвечает, что живет крестьянским трудом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19